Рецензия на книгу

• 

  linaD25 декабря 2019 г.

  Что вижу, то и пою

  Мне очень нравится нобелевская речь Ольги Токарчук, посвященная "Чуткому повествователю", о том, что "создание повествования — это бесконечное оживление, одухотворение всех тех крупинок мира, из которых складывается человеческий опыт, пережитые ситуации, воспоминания".

  Чуткость, говорит Токарчук, "наделяет жизнью всё, к чему прикасается, позволяет дать всему голос, пространство и время, чтобы оно могло возникнуть и самовыразиться. Это сознательное, хотя и несколько меланхолическое соучастие в чужой судьбе. Чуткость — это глубокое сопереживание другому существу, его хрупкости, неповторимости, его беззащитности перед лицом страдания и действия времени. Чуткость подмечает наши связи, сходства и идентичности. Это взгляд, который видит мир как живой, дышащий организм, где все взаимосвязано и взаимозависимо". Именно чуткость, по мнению Токарчук, является основным психологическим механизмом романа.

  Однако насколько это справедливо в отношении творчества самой нобелевской лауреатки? В её самом известном романе "Бегуны" я, к сожалению, это не слишком заметила (но, может быть, я просто недостаточно чуткий читатель?)

  "Бегуны" - это в какой-то степени метароман, нарезка из разных историй, написанных вполне в традиции классической литературы, писем и воспоминаний разных вымышленных или не очень персонажей, а также путевых заметок, рассуждений и воспоминаний уже непосредственно самой Токарчук. Всё это вместе по идее складывается в единое полотно, пересекаясь где-то едва уловимыми, а где-то жирными линиями общих мыслей, тем.

  Поиск и узнавание этого единства — главный аттракцион книги. Основные темы романа лежат на виду: идея бегства, спонтанного или продуманного, от жизни или сквозь жизнь к смерти, антитеза души и тела, движение во времени и пространстве. Жирным пунктиром через всю книгу идет человеческая анатомия и взаимоотношение с ней во всех мыслимых вариантах: консервирование, пластинация и восковка, фотографирование и зарисовки, анатомические театры и кунсткамеры. Один герой поддерживает сложную эмоциональную и физическую связь с ампутированной ногой, другая героиня перевозит через границу вырезанное сердце Шопена, третья ограничивается просто просмотром в самолете фильма о путешествии уменьшенных ученых в человеческом теле. Трактовать в контексте основной идеи книги это можно как угодно.

  Есть еще параллели, менее очевидные: например, в книге фигурирует много женщин средних лет (в основном, около пятидесяти), идентификация которых связана с другими людьми — жена, дочь, сестра, мать, вдова, первая любовь. Обычно они находятся в тени, но под пристальным взглядом Токарчук они попадают в центр повествования; на выхватываемый фрагмент реальности, будь то посмертная судьба чернокожего слуги, эвтаназия тяжелобольного поляка или последнее плавание старого профессора в греческой акватории — мы смотрим как бы через них. Интересно, что одна из героинь размышляет о себе как о невидимке: женщина средних лет словно выпадает из поля внимания окружающих, взгляды не задерживаются больше на ней, черты смазываются. Идеальный преступник — или идеальный наблюдатель.

  Токарчук сама выступает дотошным наблюдателем, пристальным до мелочей. Её описания пестрят подробностями буквально стенографическими: детали, нюансы, последовательность самых незначительных действий; как-будто она старается зафиксировать буквально каждую мелочь, попавшую в поле внимания, но делает это как-то сухо, механически. Мне это напомнило такой гиперподробный акын-стиль - "что вижу, то и пою". Здесь мы снова возвращаемся к "чуткости наблюдателя", которую декларирует Токарчук, и которую в таком воплощении я, к сожалению, совсем не смогла уловить.

  В связи с отсутствием единого сюжета в романе, критерий его оценки будет зависеть исключительно от того, насколько понравится вам стиль письма Токарчук. Мне было скучно. Также отторжение вызвала излишняя физиологичность, буквально-таки смакуемая Токарчук — хотя кто-то наверняка найдет в этих бесконечных сравнениях вагин с прекрасными цветами и пр. особый шик.

  Больше всего мне зашли путевые и заметки и рассуждения, нашпигованные между большими "повествовательными" фрагментами — в них стиль Токарчук становится легким и порхающим. Хотя — парадоксально — они же являются объективно самым слабым местом в книге. Некоторые рассуждения выглядят претенциозно (да простят мне такое в отношении нобелевского лауреата, но после нного повторения фразы о том, что "целью паломника является другой паломник", от этой глубокой мысли начинает уже подташнивать), а некоторые заметки кажутся полностью лишенными смысла (если вы только не страдаете синдромом поиска глубинного смысла). Еще вызвала вопросы "психология путешествий" — я так и не поняла, правда ли существует такая странная дисциплина, или это выдумка Токарчук.

  В общем, не знаю, почему, но эти часто нелепые и как-будто бессвязные фрагменты, похожие на куски черновиков, во мне вызвали наибольший отклик в романе. Еще Маршалл Маклюэн предрекал, что на смену старым нарративам вот-вот придет новое мышление — фрагментарное. Что ж, в этом случае проза Токарчук — идеальная литература наступившего будущего.

  8

  890