Рецензия на книгу
Норвежский лес
Харуки Мураками
bastanall23 декабря 2019 г.Будешь читать то же, что остальные, — начнёшь думать, как все
Мураками может быть разным, но ещё никогда он не был таким... доступным, неоригинальным, попсовым что ли. Бешеная популярность говорит не о том, что книга великолепна, а о том, что она очень многим людям будет доступна. А доступность ещё ни одной великой книге на пользу не шла (кроме «Маленького принца», конечно). Поэтому поначалу я даже разочаровалась: эта книга зайдёт тому, кто никогда не сталкивался с Мураками, но не тому, кто любит «Хроники заводной птицы» и «Кафку на пляже». Впрочем, книга в итоге мне всё равно понравилась — это не безумный восторг, но приятное спокойствие. С «Норвежского леса» хорошо начинать знакомство с автором, и тем более поразительно то, что с момента её написания прошло 32 года — а книга всё так же может взбудоражить юную душу. Думаю, если бы я прочитала её лет десять назад, то не чувствовала бы себя сейчас таким пресыщенным литературным снобом.
Героям могло быть сколько угодно лет, но то, что им семнадцать-двадцать, почему-то цепляет сильнее. Юная смерть бродила среди них, и юными оказались почти все, кто умер на страницах книги. Любовь, смерть, секс — есть в этом что-то максималистское. И чёрт с ним, с сюжетом, в книге потрясающая, фирменно муракамская атмосфера лёгкости, холодного света и прозрачного воздуха. В этот раз ощущение было сродни визиту в морг: вот они, герои, — лежат красивые и мёртвые на столах, и никогда им больше не заговорить, не встать, не проснуться. Окна покойницкой выходят в осенний сад, и ты стоишь над мёртвыми, смотришь в сад и ни о чём особенно не думаешь, только стараешься как можно точнее запомнить этот странный момент.Главный герой — Ватанабе, на протяжении повествования ему сперва 37 что ли лет, потом семнадцать, восемнадцать, девятнадцать и двадцать; его друзьям столько же. Ватанабе выделяется своей проницательностью и наблюдательностью, но эти качества скорее вытекают из опыта почти сорокалетнего героя, который начинает повествование, чем из гениальности почти двадцатилетнего парня, о котором он рассказывает. Когда Ватанабе двадцать, он наивен и слеп, — как и положено быть в этом возрасте, пусть даже парень начитан сверх меры, а чувства его остры. Но так как повествование идёт от первого лица, не склонного, если честно, к рефлексии, понять, где же герой проявляет наивность и к чему остаётся слеп, сложно, пока не случается непоправимое. Однако больше рефлексии главного героя меня интересовало, какое впечатление он производил на окружающих? У Ватанабе почти не было друзей, зато девушки сходили с ума — иногда от него, иногда буквально. Он был очень странным парнем, хотя сам себя считал обычным. Книга погружает во внутренний мир Ватанабе тех лет, но понять, каким его видели окружающие, почти невозможно: даются лишь отдельные фразы и обрывки диалогов на эту тему, из которых не складывается цельная картинка. Вернее, складывается, но с трудом, а ведь именно она необходима, чтобы отстраниться от главного героя и оценить роман.
Это роман о созревании. Не столько даже в биологическом смысле, хотя и это есть, сколько в психологическом. Наша сексуальность, интимная жизнь, собственное тело — всё это является неотъемлемой частью личности, но процесс становления и созревания — очень сложный. Это и чувственное познание самого себя, и эмпирическое познание мира, и болезненная социализация, и заранее проигранная битва против собственной природы, — мы те, кто мы есть. Но если не набивать шишек, не совершать ошибок, не действовать — так и не узнаешь, кто же ты. Не только Ватанабе, другие герои тоже познавали себя и мир, и кто-то из них после этого ломался и умирал, кто-то превозмогал свои слабости и умирал, кто-то вместо познания придумывал себя и собственные правила жизни и заживо гнил в этом аду, а кто-то — продолжал жить, превозмогая всё. Так же ведут себя молодые деревца в старом лесу, где свет слаб и почти не достигает земли. Кто-то, возможно, и хотел бы устроить в этом лесу революцию, но большинство ведёт себя одинаково и ничего не делает, только качает веточками на ветру.
Если продолжать лесную аналогию, то ключевые персонажи книги являются неотъемлемой частью леса, но ведут себя совершенно по-разному, потому что они не похожи ни друг на друга, ни на большинство людей вокруг. Ватанабе будто создаёт вокруг себя сад: там есть цветы и красота, но всё равно это — сад в лесу. Мидори — будто растущее на окраине леса деревце, радостно купающееся в лучах солнца, но оторванное от основной массы деревьев и потому одинокое. Кидзуки и Наоко — это молодые побеги в самой мрачной глубине чащи, но и они стараются как могут. Рэйко, несмотря на возраст, похожа на заблудившееся по дороге к земле семечко, и в конце книги ветер уносит это семечко далеко-далеко — возможно, куда-то, где семечко сможет пустить корни. И т.д.Очень сложно понять, почему одни герои любили других, а те их не любили. История любви в «Норвежском лесу» не менее странная, чем нарисованный мной лес. При этом очень японская, как я себе это представляю: молодые люди, медленный секс, европейская музыка, бесцельное существование, книги, размышления, самоубийства.
И да, очень сложно понять, почему одни совершали самоубийства — и почему другие продолжали жить. С причинами первых вообще никакой ясности; только у одной героини можно проследить более-менее внятную мотивацию и даже понять последнюю фразу, которая могла стать решающей. Но не точно. У других — и того туманней, как утром в лесу на болотах. Почему-то я подозреваю, что глубинные мотивы героев были не так уж важны: ни для Ватанабе, который всё равно не смог бы докопаться до истины, ни для читателей, которым важнее понять, как после случившегося жить дальше. Ведь смерть является неотделимой частью жизни, но разрушает и убивает что-то в живых, и уже не важно, по каким причинам внутри поселяется пустота.
Ты унёс в мир мёртвых одну часть прежнего меня. Теперь вот она унесла вторую. Иногда я чувствую себя смотрителем музея. Пустого музея без единого посетителя, за которым я присматриваю лишь для себя самого.Всё это звучит довольно мрачно, и только тёмными декабрьскими вечерами о таком и писать. Но книга ведь не о смерти, а о созревании. И для кого-то приятным бонусом (а для кого-то — бессмысленной тратой слов, но тут уж каждый отталкивается от личного опыта) станет то, что в книге довольно много интимных подробностей — о сексе, петтинге и беспорядочных половых связях. Самое забавное, что автор, по-моему, специально пытался преподнести такие сцены самым невозбуждающим — чистым, холодным, как кафель в покойницкой, — способом. Поэтому европейским читателям интимные сцены вообще могут показаться бессмысленными и беспощадными. В японской же прозе муракамские описания породили целую волну подражаний. (Может быть, и сам Мураками кому-то подражал? Но я читала только прозу начала и конца века, поэтому мне сложно судить).
Ещё одним последствием того, что герой толком не рефлексирует, стало то, что в книге нет особых нравственных и моральных ограничений. Я не имею в виду, что книга безнравственна и аморальна — ничего подобного. Просто герои жили как получалось, и единственное, за что двадцатилетний Ватанабе чувствовал вину, так это за то, что любил сразу двух девушек. По-разному, но всё же любил обеих. И его отношения с каждой описывались светлыми красками, часто со смешными диалогами и нелепыми сценками, вдохновением влюблённости и смутным оптимизмом по отношению к будущему.Отношения между героями, поиски взаимопонимания, возникновение привязанности — всё это в книге на первом плане. Но мне оказалось не менее интересно изучать, что и почему было на втором плане. Автор использовал Японию 1968–1970 годов как декорации, и этот фон заслуживает пристального внимания. Разница между главным героем и его окружением интересна не тем, каким вычурным был Ватанабе, а тем, что молодежь в те годы была политически активной, читала японских классиков (Кадзуми Такахаси, Кадзабуро Оэ, Юкио Мисиму, Осаму Дадзая); обычные молодые люди интересовались своей страной — а он нет. Объяснение такой позиции можно найти в одном из разговоров с Нагасавой:
Будешь читать то же, что остальные, — начнёшь думать, как все.
Сложно сказать, соглашался ли Ватанабе с такой позицией друга или был к ней равнодушен, но с ней совершенно точно был согласен Мураками. Поэтому Ватанабе читал Капоте, Апдайка, Фицджеральда, Чандлера, Гессе, Кафку, изучал европейскую драматургию вроде Еврипида, Эсхила, Росина, Ионеско, Шекспира, Клоделя, Эйзенштейна — проще говоря, что угодно, только не японскую литературу. Получается, автор осуждал не политическую активность молодых японцев, а то, что они мыслили одинаково и в итоге ничего не изменили, потому что не видели дальше собственного носа? Интересно, сильно бы Мураками расстроился, если бы узнал, что в этом романе прослеживается что-то общее с произведениями Мисимы?
Мураками не хотел быть как все, и это является внутренней движущей силой сюжета «Норвежского леса». И, возможно, — это именно то, что нужно, когда тебе двадцать лет.372,9K