Рецензия на книгу

• 

  BlackGrifon29 ноября 2019 г.

  Помнить всё

  Британская литература крепка традициями. От нее получаешь ровно столько, насколько ты этого достоин. Тему одиноких девочек, роман взросления и воспитания из Старого Света прекрасно вывезли американки. Но и на Британских островах остались адепты того удивительного мира, где нереальность реальнее в прозорливости и глубочайшей онтологической связи с туманами и островами, порождающими особое состояние души.

  Джоан Робинсон более полувека назад вырастила повесть «Здесь была Марни» из провокационного готического романа и суровой сентиментальности Чарльза Диккенса, удобрила протестной нежностью сестер Бронте. И получилась драма памяти, прививка жизнелюбия интроверту.

  Искусство, с которым Робинсон создала внутренний мир девочки Анны, вписанной среду провинциальной простоты, непостижимости природы и ускользающей красоты, могло бы стать взрослым романом. Но, собственно, зачем? Когда теперь каждый подросток, находящийся на грани разочарования в этом мире, отчаянно стремящегося встроить свой центр во вращающуюся вселенную, сможет отождествить себя с героями этой истории.

  Переводчик Мария Семенова передала для русского читателя старомодное достоинство литературного слога Робинсон, будто вздыхающей по ушедшей эпохе. Современные словечки и манера выражаться позволяют избежать неловкого архаизма и подчеркнуть тот готический прием, на котором строится интрига повести.

  Любимая британцами позиция – сирота Анна со странностями, выражающими ее детскую травму. Но Робинсон сразу же определяет границы – ее мир не совершенен, но и не жесток. Девочка живет в окружении тактичных и симпатичных людей, которые не мешают ей и ее одиночеству. Но и не помогают. Не из-за черствости и равнодушия, а просто не знают как.

  Главным откликом на душевное состояние героини становится природа. Живописные виды английской деревушки на болотах у моря столь красочны и любовно выписаны, что топографический прототип уже стал местом туристического паломничества. Жизнь обитателей идет по давно заведенному графику, с наивными беседами, чопорным этикетом, добрососедской осторожностью.

  И Анна на мгновение, как и положено в каноне, становится возмутителем спокойствия. Несправедливость, с какой к ней начинают относиться другие дети, да и некоторые взрослые, с одной стороны, клише, а с другой – важный психологический мостик к фантастической истории дружбы с Марни. Ведь Марни – это не просто отражение Анны, ее добровольного изгнанничества, но и упоительное воплощение подростковой мечты о другом, таинственном и прекрасном мире, отождествлённым с полусказочным прошлым. В заброшенном доме по прихоти мистических сил вспыхивают огни, играются шумные и беззаботные балы, льется прекрасное изящество и легкость бытия. Но Марни для героини не волшебная фея, а трикстер, исчезающий в самый опасный момент. Отражение душевных проблем, неуживчивости, непостоянства как тайное желание вернуться к людям. С изобретательной метафорической увлекательностью Робинсон исследует психологию ребенка на пути от травмы к примирению с самой собой, жизнью и людьми.

  Тоже в классической сюжетной манере большая семья Линдсеев становится воплощением мечты о свободе, близости и уважении к личному пространству ребенка. Линдсеи, занимающие дом, где только что свершилась напряженная готическая история, идеально составлены из хулиганов и тихонь, мудрых и ласковых родителей. В этой семье Анна находит свое место и начинает лучше понимать тех, кто и раньше о ней заботился, но был стеснен своими собственными комплексами и переживаниями.

  Писательница дает каноническое разрешение мистической загадки, но не полностью списывает всё на игры разума и психики. Открытия, сделанные еще в XVIII веке, органично увязываются с современным желанием преодолеть рациональность, оставить пространство для болезненной и счастливой фантазии.

  И, конечно же, нельзя пройти мимо мрачноватых иллюстраций Пегги Фортнум. Сплетение карандашных штрихов идеально передает зыбкость повести, сочетание детской наивности и взрослой горечи. Фортнум как бы и создала портреты главных героев, но они лишены ясных черт и не мешают воображению читателя, а лишь подталкивают его в направлении той суровости, отчужденности и финального просветления, которым обладает текст Робинсон.

  12

  294