Рецензия на книгу

• 

  ElenaKapitokhina10 ноября 2019 г.

  Что я могу изменить в направлении полёта,
  В кривизне траекторий, в безумных зрачках пилота,
  В странном стечении судеб, в чётном количестве лилий,
  Что я могу добавить к облаку серой пыли,
  Если вдруг взрывная волна оборвет наши сны <...>
  Е. Войнаровская

  Адский огонь - что мы знаем об адском огне? И нужно ли о нем что-то знать? Сегодня невозможно всерьез думать о геенне огненной как о поджидающей грешное человечество каре господней, невозможно принимать религию как религию - в том виде собрания мифов, какое она являет. Образ церковного ада (ну да, церковного) приелся за два тысячелетия так, что уже никого не пугает. Однако Миллер воскрешает мертвую метафору, описывая новое адское пламя. "Воплощение Люцифера отвратительным грибом выросло над грядой облаков и медленно вздымалось еще выше, подобно титану, становящемуся на ноги после веков плена в недрах Земли". Жанр антиутопии позволяет перекинуть мостик между церковными догмами и научными достижениями, и мостик этот отнюдь не хлипкий. После радиационного апокалипсиса монахи укрывали от разъяренной полумутировавшей толпы остатки книг и знаний, и теперь, спустя 600 лет, боятся предъявить их внезапно родившемуся гению из страха, что вмешаются царьки-политиканы и их уничтожат, а тот гений - дон Таддео - враждебен к монахам, так как по сути те веками укрывали и укрывают знания от их использования, и сами не могут их использовать. При этом книги прикованы цепями в подвале, поскольку соседнее с монахами село стало благодаря такому соседству шибко грамотным и тащит к себе все тексты, которые только сможет найти. Говорят и пишут на латыни, английский для них неизмеримо сложен из-за многозначности и отсутствия падежей. Еще один перевертыш Миллера, воскресившего мертвый язык. Спустя еще 1200 лет повторяется тот же ужас - несмотря на знание о том, как плохо было тогда, несмотря на мутации, до сих пор проявляющиеся в геноме.

  Тело, осязаемое физически, состоящее из клеток плоти и крови, с которым имеют дело доктора, противостоит душе, полагаемой монахами. Во всех трех аббатствах разных времен есть персонажи "с отклонениями", не вовсе мутанты, но и не прежние "чистые" от радиации люди. В первой части это резчик, вырезавший фигуру Лейбовича, в третьей - двуглавая Грейлес-Рэйчел. К резчику, совершенно отвратительному внешне, все очень хорошо относятся, потому что он, угрюмый от природы, стал для окружающих весельчаком, и общение с ним просто приятно. Грейлес же, несмотря на ее природную доброту, игнорируют все монахи, поскольку просит она их, как им кажется, об абсурде - крестить Рэйчел, свою вторую маленькую голову. Во время второй ядерной войны Рэйчел просыпается, или, вернее, рождается, если оперировать понятием души, а не тела. Не могу не привести здесь ответную реплику аббата доктору третьей эпохи: "— Вы не обладаете душой, доктор. Вы сами есть душа. Вы обладаете телом лишь временно". Как бы там ни было, а спор этот упирается в принципиальные разногласия между монахами и учеными. Казалось бы, оба лагеря противостоят тем "идиотам, уничтожившим себя" две тысячи лет назад, однако они спорят и друг с другом из-за нелогичности монахов: если понимаешь, что знание - зло для человеческого рода (а Миллер проводит блестящую параллель науки с запретным плодом), если уже был прецедент, стало быть, знание это не для кого хранить, нужно просто его уничтожить и перестать трястись за то, что оно снова приведет к уничтожению жизни посредством расщепления ядер. Вместо этого монахи умудрились возвести свои "консервы" в ранг святых мощей и реликвий. Эта несуразность оправдывается почитанием душ ученых, истребляемых после первой катастрофы, тем, что орден всегда руководствуется добротой и человеколюбием, а не прагматизмом, велящим доктору третьей эпохи советовать неизлечимо облученным эвтаназию. Дьявольской насмешкой над бдящими благочестивыми святошами стали отказы крестить Рэйчел, основанные на том же прагматизме, на опирающихся на известные знания о предмете и сути человека суждениях. Еще страшнее та последняя надежда - что монахи во второй раз решили хранить человеческую науку и пытаются доставить это зло на Альфу Центавра.

  Лейбович - герой, которого в книге и нет, от которого осталась лишь память, спутанные воспоминания, ставшие мифами. Однако этого героя монахи произвели в святые, и вот уже две тысячи лет как чтут. Поневоле задумаешься над парадоксом, почему именно этот, а не тот, другой, выдающийся ученый - все же были затравлены, все скрывались в монастырях. Но главное, что удалось Миллеру - это то, что в реальности описанных им событий не сомневаешься. История часто неожиданна и несправедлива, возвеличивает одних, стирая напрочь память о тех других, о ком, может быть, и следовало помнить, и как раз несуразная история с Лейбовичем (в фамилии которого я так и не определился, как следует ставить ударение: с Ч на конце логичнее ЛейбОвич, как ПрокопОвич и иже с ним, а вот с Ц мой речевой аппарат упорно ставит ударение на последний слог, употребляя его исключительно для названия книги) подчеркивает эту реальность. К слову о реальном, давно я не читал настолько реалистичную книжку (даром, что это фантастика). Если бы автору пришлось снимать фильм по своей книге, я уверен, никакой тревожной музыки перед смертями и катастрофами бы не было и в помине. Он вообще не церемонится, когда умирают его персонажи, совсем. Сказал - и начал уже о другом, никаких растягиваний, слез, соплей - упаси боже. Поначалу удивительно и непривычно - вся первая часть по сути была о Франциске, но когда его убивают, бессмысленно и беспощадно, Миллер уже описывает старика. Старик, кстати, так и остался для меня загадкой: очевидно, что это Агасфер, ожидающий второго пришествия, однако почему всегда его зовут вариациями имени Лазарь?.. Описания монастырских заветов, обетов, обедов (более чем скудных, в пустыне-то) заставляют вспомнить монастырь Эко, и его монахов, которые также занимались списками списков и хранили библиотеку от дурного чужого глаза как зеницу ока, так же, как и монахи Миллера, стерегущие науку (да и вообще всякого рода информацию, вспомним обнаружение Франциском убежища в земле) от распространения, так же, как собака на сене.

  Автору вообще не откажешь в чувстве юмора. Первые фразы из Библии разыгрываются как пьеса монахами, приводящими в подвале в действие динамо-машину. Про да будет свет, и увидел Бог, что свет - это хорошо, - вот это вот все. С одной стороны, абсурд, сюр, потому что звучит это все с большим сарказмом, которого в реале просто не может возникнуть, с другой - они с такими сомнениями выполняют указания по запуску, что серьезность их и их веры в свои слова - буквально давящая. Понятно, что это и есть интерлюдия, краткий, в рамках дозволенного, полет авторской фантазии. Однако и снова это метафора, на которые так щедр Миллер - ведь в этом глухом средневековом подвале на самом деле сотворяется новый мир. Разговор Зерчи, аббата третьей эпохи, с черепом не может не напомнить другого любителя поговорить с костями, но за мнимой пародийностью, если вдуматься, кроется тот же смысл. Быть или не быть, только распространяется этот спор на смысл человеческого существования в целом. Еще два эпизода в первых двух частях граничат с низким средневековым юмором - то, как высмеивает Франциска его монастырский собрат, докапываясь до смысла транзисторной управляющей системы для узла 6-В, прекрасно зная, что смысла оба они постичь не могут, и несколько сцен с Поэтом-Эй ты!, зачастую отвратительным персонажем, не считающимся ни с чьими в монастыре правилами и желаниями, но в то же время по меткости своих колкостей отнюдь не уступающим лучшим королевским шутам нашего средневековья. Наконец, прочитав эту книгу, я обогатился на еще одно прекраснодушное ругательство: "старый богохульный кактус!".

  Начитавшись других рецензий, утверждающих, что история циклична и все повторяется вновь и вновь, позволю себе несколько не согласиться: между первой и второй катастрофой прошло две тысячи лет, столько же, сколько потребовалось "нулевой", нашей с вами цивилизации, чтобы от античности прийти к распаду ядра. Но у первой выжившей цивилизации случился средневековый вброс данных, так что пары сотен лет им вполне хватило бы на следование прогрессу "нулевых" и развертывание масштабого производства. А значит, как минимум тысячу лет они продержались, не прибегая к ЯО. С другой стороны, невозможно за тысячу лет не найти какую-то высшую причину для жизни (или мне лишь так кажется?..), при должном уровне прогресса не получится зависнуть в развитии на тысячу лет, и здесь, конечно, просчет автора: вторая катастрофа должна была грянуть гораздо быстрее. То, что она должна грянуть, он показывает более чем четко: конфликт возникает главным образом из-за несоответствия слишком большого прорыва в науке варварству стоящих у власти питекантропов (метафора моя, не гоните на Миллера, у него были только канюки, люди и мутанты). Монахи просят объяснить дона Таддео, о чем идет речь в хранящихся у них книгах, простым языком, на что тот смеется: простой язык как раз тот, на котором написаны все эти формулы, упрощение позволяет экономит сотни страниц. Всегда будет разрыв между знающим и массой невежд, между узким специалистом в одной области и узким специалистом в другой, и другая не обязательно должна принадлежать науке. Кроме того, неизбежен по определению разрыв между интересами политики и науки: в разные времена он может быть больше или меньше, но не может не быть. А значит, выводы неутешительные. Из всего, что я вижу и слышу, при всем моем нежелании видеть и слышать, следует, что нам можно не страшиться экологической катастрофы - ибо есть ЯО и политика. Я только мечтаю пожить хоть еще немного, полагая, что на большее рассчитывать не приходится. И уже в детстве отчаянно не понимал, почему никто не написал ничего подобного (оказалось, написал), ощущая угрозу так же, как сейчас, во время чтения "Лейбовица".

  Тысяча девятьсот пятьдесят девятый! (Спешл фо Мегерз, старые они богохульные кактусы, расписываю по буквам, все, кто не Мегерз, не серчайте). Я был уверен, что это написано сейчас, ну, лет десять назад, несмотря на множество обложек этой книжки очевидно прошлого века самых разных стран, как и несмотря на то, что сам же рассказывал побокальникам про Хьюго 61-ого года! Но когда читаешь книгу, невозможно думать, что автор не был в курсе всех событий начала 21-ого века. И если есть люди, утверждающие, что после отхода от Второй Мировой книга потеряла свою актуальность - что ж, стало быть, не совсем уж я в скорлупке сижу. Эту историю, про автора, написавшего книгу из чувства вины за разбомбленный им древнеитальянский храм, я встречал раньше не один раз, однако звучала она в духе голливудских завязок про распиаренных авторов, и мне просто не приходило в голову, что книга могла получиться. А она получилась - здесь не так важен сюжет, как рсссуждения, споры, многовековые напряженнейшие дискуссии. Примечательно, что в "Лейбовице" Миллера не сохранилось, какой народ напал первым. Переживший войну Миллер предельно осторожен и политкорректен, полная противоположность сатириков, маскирующих вполне конкретных деятелей другими именами. Да и для чего ему скрывать кого-то конкретного, если инвектива его направлена против всего воинственного человечества.

  12

  1,3K