Рецензия на книгу

• 

  JohnMalcovich6 ноября 2019 г.

  «Мы долго думали, зачем Гончаров плавал в Японию…» На этот свой вопрос Герцен отвечает следующим образом: «…просто хотел добросовестно приготовиться к должности цензора; где же можно лучше усовершиться в цензурной хирургии, в искусстве заморения речи человеческой, как не в стране, не сказавшей ни одного слова с тех, пор, как она обсохла после потопа?»

  «Я на днях встретил Гончарова, — писал в апреле 1876 года Федор Достоевский своей корреспондентке X. Д. Алчевской, — и на мой искренний вопрос, понимает ли он все в текущей действительности или кое-что уже перестал понимать, он мне прямо ответил, что многое перестал понимать. «Мне дороги мои идеалы и то, что я так излюбил в жизни, — прибавил он, — я и хочу с этим провести те немного лет, которые мне остались, а штудировать этих (он указал мне на проходившую толпу на Невском проспекте) мне обременительно, потому что на них пойдет мое дорогое время…»
  
  Казалось, мог же автор книги просто написать о том, что Гончаров Иван Александрович был обычным, ничем не примечательным человеком, нулевой личностью и просто ленивым. Тем более, что даже один из друзей Гончарова, которого последний попросил показать свою рукопись Белинскому, не решился сделать этого, так как «Кажется, плоховато, не стоит печатать». Но Юрий Лощиц, естественно, не мог так поступить. И поэтому, дабы заполнить вакуум Гончарова, повествование свое он наполняет интереснейшими подробностями того времени, историями из жизни знаковых фигур девятнадцатого века, вокруг которых, словно космический мусор вокруг планет, крутился Иван Александрович.
  Бездарности Гончарова поражаешься с самых первых страниц. Иван Александрович очень плохо учился в Московском коммерческом училище. Настолько плохо, что «после двух лет учебы его еще на один срок оставят в том же начальном классе». Правда, Лощиц делает неловкую оговорку на вроде того, что во всем была виной плохая учеба старшего брата в том же училище… Из учебных предметов ему нравятся история, языки, география и танцы. Отмучившись в училище, он, по решению родителей, собирается в Московский университет.
  Интересный факт: для того, чтобы в то время поступать в университет, было обязательно подать в местный магистрат просьбу об увольнении из купеческого звания!
  Если верить Гончарову, то в университете было не обучение, а «халява». Учителя практически ничего не спрашивали, да и вообще, там «не было учебников ни по одной из ведущих дисциплин». Словно подготавливая читателей, многие из которых изучали произведения Гончарова в школе, аки одного из представителей русской классики, Лощиц делает небольшие отступления, доказывающие, что не только Гончаров занимался не своим делом. В те годы жизнь была устроена как известном стихотворении Чуковского «Путаница», где котята гавкали, а щенки мяукали. Так Михаил Погодин, известнейший историк и знаток прежде всего российской истории, в университете преподавал почему-то историю всеобщую. «ничего оригинального в этом курсе не было, молодые люди скучали, отвлекались, переговаривались, профессор злился, громко отчитывал замеченных говорунов. Лишь при этих инцидентах и оживлялась аудитория.» Впрочем, возможно это было субъективно восприятие Гончарова. Пушкина он также встречал, смотрел на него со стороны, но подойти не захотел… А научные изыскания профессуры университета сводились к утверждениям, что подлинность «Слова о полку Игореве» не доказана, следовательно, никакое это не примечательное произведение.
  После университета Гончаров работает одно время переводчиком статей при Министерстве финансов. Должность его именуется «государственный секретарь». Он даже подписывал присягу о том, что не являлся масоном. При поступлении в Департамент внешней торговли ему назначили годовое жалованье всего-навсего в 514 рублей 60 копеек, итого в месяц выходило менее пятидесяти рублей. А ведь на эти деньги необходимо было регулярно обновлять свой гардероб, ведь чиновник не мог выглядеть абы как. Другой классик русской литературы, товарищ Гоголь, высмеивая чиновников и обвиняя тех во взяточничестве, почему-то умалчивал об их мизерных жалованиях. На службе Гончаров себя тоже ничем особенным не проявил. Разве только ленью своей он поразил многих настолько, что ему дали прозвище «принц де Лень». Гончаров согласился с этим и даже иногда шутливо подписывался этим именем. Впрочем, несмотря на лень, спустя пять лет за отличную усердную службу» был он пожалован в титулярные советники. Его литературные попытки написать что-либо начались еще тогда, когда он подрабатывал гувернером в семье Майковых. Потом он стал другом этой семьи. Из литературных слушаний, проводимых в доме Майковых, Гончаров сумел вынырнуть в мир писательства. Правда, не благодаря таланту, или усердию, а скорее вопреки. Товарищ Некрасов, случайно прознав, что приятель Гончарова около года держит рукопись одного рассказа у себя, не решаясь отдать Белинскому, ибо вещь абсолютна никчемна, берет дело в свои руки и зажигает «звезду» Ивана Александровича над горизонтом русской классики. «Звезду» эту зажгли не просто так. Как не просто так из его Обломова сделали едва ли не шедевр (если верить рецензиям). Все, что делал товарищ Гончаров, все его очерки и произведения «а-ля Обломовщина», должны были подготовить почву для прихода другого уроженца Симбирска, земляка Гончарова, товарища Ленина. Ведь для того, чтобы к власти пришли бессовестные, нужно было сперва как следует опорочить эту самую совесть. И нравственность заодно. Если посмотреть на Гончарова и его поступки через эту призму, то станет многое понятным. Понятным станет, почему именно его согласились направить в качестве литературного секретаря адмирала Путятина в кругосветное путешествие. Его, человека, который не любил море, ненавидел корабли в се, что связанное с ними и моряками, не зря отправили в это путешествие. Ведь так полить нечистотами русский флот, прежде всего парусный флот, показать его «якобы» никчёмность и устарелость на фоне английского, цивилизованного парового флота, мог только человек, которому русский флот, да и сама Россия безразличны. Он был тем, кто вбил первые гвозди в распятие русских парусников, которые уступят место английским (в смысле купленным в Англии) броненосцам, которые будут сданы впоследствии Японии. Лощиц дает слабую надежду читателям на то, что, возможно, Гончаров просто не мог отказаться. Ведь в о время очень часто загадочно умирали люди. Причем талантливые. Так, нелепейшим образом утонул во время купания в Петергофе Валериан Майков. «А ведь в свои двадцать три года он уже заявлял о себе как зрелый, с проблесками гениальности, критик. Какая великолепная статья о Кольцове! Какие основательные, умные выступления на научные темы!» Господин Гончаров, словно принц путешествует в адмиральской каюте, вестовой выполняет его любую прихоть. Даже приносит ему пресную воду для умывания, в то время как вся команда, включая адмирала, использует для умывания морскую воду. Но Гончаров хандрит и ленится. Иногда он пописывает очерки, прославляющие Англию и ее колонии. Но сам мечтает съехать на берег и покинуть «дырявый корабль», как он называет «Палладу» в своих письмах. Его очерки о победе пара над парусами напоминают очерки ленинцев о победе коммунизма и мира во всем мире. А слова обидные Гончаров умел подбирать. Покуривая сигары в кают-компании он обдумывал убийственные фразы для характеристики парусных кораблей. «До паров еще, пожалуй, можно было не то что гордиться, а забавляться сознанием, что вот-де дошли до того, что плаваем себе да и только, но после пароходов на парусное судно совестно смотреть. Оно — точно старая кокетка, которая нарумянится, набелится, подденет десяток юбок, затянется в корсет, чтоб подействовать на любовника, и на миг иногда успеет, но только явится молодость и свежесть — и все ее хлопоты пойдут к черту».
  Его принципом становится следующий: подтачивать веру во все чудесно-таинственное и взамен ее повсеместно вводить прочное и нерушимое знание о полезном, приятном и необходимом. Породистая Англия должна стать ориентиром для России. «В поле не найдешь праздного клочка земли; в парке нет самородного куста. Все породисто здесь: овцы, лошади, быки, собаки, как мужчины и женщины». Смотря на то, как англичане, эти цивилизованные люди усмиряют туземцев в своих колониях при помощи оружия, Гончаров говорит, что скоро победа будет за англосаксами, так как они несут комфорт диким племенам. А Россия – это просто такая же, как и Азия, нецивилизованная деревня Обломовка. Которой предстоит воскреснуть, влившись в чужую цивилизацию. Исследователи творчества Гончаров – были и такие – честно признавались, что целью Гончарова- путешественника была банальная борьба с романтическим штампом в описании дальних стран, их природы, быта. И ведь видела же эта сволочь, что англичане поставляют в немыслимых объемах наркотики в Китай, подчиняя себе местное население, но не по пути было Ивану Александровичу с этим знанием. За это и настигло его всеобщее признание и любовь. Едва вернулся он из путешествия, как начали печатать его очерки о кругосветке. И Гончаров, войдя во вкус, начинает «разоблачать» романтизм уже в человеческих отношениях. Он начинает вбивать читателям мысль о том, что вдохновение -творческое ли, любовное ли – все это чушь. Он сам служит доказательством тому, что романтика -это пустой звук. Объекту своего воздыхания, той самой которой он не давал прохода со своими навязчивыми письмами, Гончаров вдруг способствует получить церковное разрешение на брак с ее кузеном. И вот его уже приглашают на работу в Министерство просвещения. Гончаров, который якобы писатель, становится цензором. Причем старшим цензором, «с тремя тысячами руб. жалования». Дружинин, один из знакомых Гончарова, так выразился об этом событии: «Я не считаю ее позорною, но, во-первых, она отбивает время у литератора, а во-вторых, не нравится общественному мнению, а в-третьих… в-третьих то, что писателю не следует быть ценсором»
  Дальше Гончаров начинает отрабатывать вложенные в него деньги. Очень велик список русских писателей, чьи произведения увидели свет благодаря одобрению Гончарова. Большей частю это деятели типа Тургенева, Островского и Достоевского. То есть, все та же школьная классика. А потом он судится с Тургеневым. Который просто украл у него сюжет романа. Как потом выяснилось, Тургенев частенько воровал сюжеты и идеи у своих «приятелей» по литературным заседаниям и продавал их потом литераторам заморским. Наконец то стал понятен такой интерес Тургенева к кураторству молодых да юных российских писателей. Третейский суд Тургеневу Гончаров проиграл. Здесь можно только убедиться в истинности поговорки: «враг моего врага – мой друг». После того, как Гончаров разругался в пух и прах с Тургеневым, доказал, что если тот и был в чем-то мастером, так это в плагиате европейского масштаба, то уже принц «де Лень» кажется не таким уж и плохим человеком. Система Тургенева «укради сюжет у друга» была поставлена на широкую ногу. «Подсылались к нему ловкие соглядатаи, с сочувствием расспрашивали об отношениях с Тургеневым, интересовались, как продвигается его Художник, то бишь «Обрыв», упрашивали прочитать новые главы, поддакивали, когда он жаловался, льстили ему изо всех сил, воздыхали и закатывали глаза, но ничего, кроме хищного любопытства, не мог он прочитать на дне их глаз.»
  Гончаров видит, что Россию пытаются погрузить в какую-то грязь, по стране постоянно происходят разные ЧП, гигантские пожары, которым не находится никаких объяснений. «А с другой стороны, все настойчивей стали расползаться слухи, что пожары эти едва ли не санкционированы сверху, чтобы набросить тень на студенчество, резко повернуть общественное мнение вправо.» Почему-то первыми на Россию начинают лить грязь те, кого тяжело заподозрить в потворствованию злу – а именно церковники. Отрицатели «бессмертной души» почти все, как один бывшие поповичи. Даже поповичи начинают утверждать, что совесть человека – это миф и выдумка. И как же совпадает это все с появление агитработы Чернышевского «Что делать?»… Все это Гончаров как бы осуждает. Но на деле, он, сойдясь близко с Алексеем Константиновичем Толстым, подвигает и всячески хвалит исторические опусы этого писателя. «Одним из первых он высоко оценил «Князя Серебряного», а драму «Смерть Иоанна Грозного» ставил в ряд с пушкинским «Годуновым». А потом в обществе уже начинают сомневаться в том, что есть такое понятие, как «грех». И в самом деле, когда появляются картины на церковные темы, почти что картины-иконы, то там уже можно разглядеть нечто новенькое. Нечто не похожее, на картины, изображенные на стенах церквей. Приятель Гончарова, художник Крамской, например, так изобразил обряд крещения, что кажется, что это просто группа людей собирается искупаться в жаркий день. Какое таинство, какая вера? Просто жарко… А потом Третьяков заказывает Крамскому портрет Гончарова для своей коллекции. Опять же, просто случайно. И вот Гончаров уже по другому смотрит на картины Крамского. «Но что бы там ни было у него на душе и в уме, а в картине его гораздо больше правды, чем во всем современном академическом иконописании.» А в письмах то Гончаров признавался, что Христос у Крамского больше на Люцифера похож…
  Иван Александрович, вероятно, догадывался, что двуличность его отчетливо будет видна в его письмах, которых он написал великое множество. И эта мысль его не радовала совсем. Не радовала настолько, что он даже предложил принять закон, запрещающий публикацию личных писем. Но закон не приняли. И Гончаров продолжает радовать непредвзятых ценителей русской классической литературы. Аминь!
  

  3

  378