Рецензия на книгу

• 

  feerija29 октября 2019 г.

  Дело мастера Бо: дещо, ніщо і абощо

  Прям в каждой второй рецензии пишут нечто вроде этого: «Перша книжка про степові міфи. Євгену вдалося створити не просто історію про хлопця, школяра, що знаходить шлях до химерного виміру, але справжню степову міфологію – те, чого нам бракувало» (с) Саша

  Я, конечно, купилась на обещание «справжньої степової міфології», потому что это действительно «те, чого нам бракувало». Кому «нам» – думаю, по крайней мере тем нам, кто идентифицирует себя или какую-то часть себя со степной частью Украины (это весь юг – Одесса, Николаев, Херсон, Запорожье и дальше на восток, а также вверх по карте, включая приблизительно Кировоградскую и Днепропетровскую области – то есть географически это преимущественно Причерноморская низменность). Короче, это часть страны не меньше Галичины, но если галицкая мифология с мольфарами в таинственной зеленой мгле Карпат выныривает то тут, то там, южная мифология представлена в основном Запорожской Сечью, которая не совсем мифология, а скорее слегка мифологизированная история с наведением глянца и блёсток. В укрхудлит действительно не раскрыт потенциал богатого материала, на базе которого можно построить именно мифологию – каменные бабы/курганы и т.д. – и это только то, что на слуху, если же закопаться, скажем, в черняховскую культуру, то поток вдохновения гарантирован (хотя это тоже лишь то, что я помню из вузовского курса).

  Но автор вдохновляется определенно не этими источниками. Хотя в книге есть легенды Кам’яной могилы и территории вокруг нее, и немного описаний степи, но сама художественная образность мифа (поэтика, если угодно) чужда описываемому месту и его истории, зато имеет непосредственную связь с мифологией луизианских болот, сконструированной Чемберсом и сценаристом тру детектива. В общем, в плане художественной образности мы имеем в «Степном боге» нечто среднее между Чемберсом и (меньше) Лавкрафтом. И это не комплимент. Во-первых, Чемберс и Лавкрафт – это образный язык столетней давности. Он не может использоваться в современной литературе точно также просто потому, что он уже не работает точно также в том, что касается воздействия на читателя. Для сравнения: если я в визуальном искусстве сейчас сделаю что-то вроде того, что делали авангардисты в начале ХХ века, использую их визуальный язык подобным им образом – это не сработает. Тогда демонстрация этих образов вызывала шок, сейчас – равнодушие. При этом сами авангардисты и писатели того времени, тот же Лавкрафт, по-прежнему интересны. Но не похожие на них последователи.
  Во-вторых, очень заметно именно наследование. Читаю я описание істот и понимаю, что уже где-то их видела. Потом понимаю, что это связано с Луизианой, потом вспоминаю иллюстрации к «Королю в желтом» (чуток мысленно поправляю, делая немного другую комбинацию ветвей в безликом теле и добавляю щепотку простых геометрических знаков сверху):

  Мысль эта, разумеется, пришла в голову не только мне, но друзья/знакомые Лира выставляют это как положительную сторону книжки, типа
  

  
  «Якщо ви пам'ятаєте власні враження від першого сезону "Справжнього детективу", то це воно, от тільки український степ значно ближчий, ніж луїзіанські болота, а значить, страшніший» (с) Nata Hrytsenko

  Ну это конечно гон, потому что эмоции после первого сезона «Настоящего детектива» даже на световые годы не приближаются к эмоциям (а скорее их отсутствию) после прочтения «Степового бога».

  Ага, ну и чуть позже я почитала рецензии на некоторые другие книжки, и обнаружила, что это проблемы тусовочки. Как оказалось, на ту же проблему указал, например, Олег Шинкаренко, причем почти теми же словами:
  

  
  Оповідання “On Speed” належить письменнику та перекладачу Остапу Українцю. Воно цікаве передовсім не своїм сюжетом, який практично там відсутній, а стилістикою, наближеною до американського автора Едгара По, якого Українець наразі перекладає українською. Це дуже майстерна стилізація, що, на жаль, не йде оповіданню на користь: адже сьогодні літературні прийоми, актуальні для ХІХ сторіччя, виглядають застарілими і важко сприймаються читачем. (с)

  Или вот Виктория Гранецкая (соучредительница издательства «Дім Химер», в котором вышли и «Степовий бог» Евгения Лира, и тот сборник рассказов, к которому относится вышеприведенная цитата Олега Шинкаренко, и роман того же Шинкаренко), пишет в предисловии к книге еще одного из авторов «Дома Химер» такое:
  

  
  Що, якби Говард Філіпс Лавкрафт міг народитися вдруге – у нашому просторі та часі – і продовжити свої приголомшливі літературні експерименти за клавіатурою чийогось письменницького комп'ютера? Після знайомства з цією збіркою оповідань мені видається, що чи не найцікавіше великому класику було б попрацювати за клавіатурою молодого вінницького автора Сергія Рибницького – насамперед, тому, що між рядками його оповідань витає та сама невловима лавкрафтівська магія. (с)

  Такой вот в этом издательстве клуб по интересам. Начинаю подозревать, что они готовы издать любую повесть (называя ее "романом", разумеется), в которой учуют «лавкрафтовскую магию». Однако если у вас «лавкрафтовской магией» пронизан сборник рассказов, тогда придется поискать другого издателя-поклонника «лавкрафтовской магии», и где-то на расстоянии одного рукопожатия от «Дома Химер» вы найдете «Видавництво Жупанського», в котором и вышел дебютный сборник рассказов Евгения Лира и недебютная книжка Остапа Українця, а также их переводы Лавкрафта и Чемберса (если воспользоваться фантдопущением Гранецкой, Лавкрафт просто должен был бы метаться в неопределенности между клавиатурами всех его пишущих поклонников, собравшихся в компактную тусовочку).

  Лир перевел на украинский «Короля в желтом» Чемберса и я допускаю, что эта работа укоренилась в подсознании сильнее, чем он мог предположить. И вылилась в итоге вот в такую узнаваемую образность и поэтику. И в той же серии выходит Лавкрафт. Мешаем, мешаем, мешаем (точнее, читаем серию, а смешается в голове уж оно само) + щепотку южной степной полосы и жизни в провинциальном городе + не забываем добавить юный возраст автора, которому, похоже, не особо есть что рассказать на основе переплавки своего жизненного опыта в силу бедности этого опыта (тут, конечно, можно сказать: да что ты вообще можешь знать о чужом опыте; но в том-то и дело, что для подобного рода суждений о книге как продукте чужого опыта и не нужно знать реальную биографию – достаточно посмотреть, как автор обращается с фактами и выстраивает эпизоды).

  В итоге: мифология не выстроена, образы выглядят заимствовано, и нанизать эту разрабатываемую (уж как ни есть) мифологию не на что; фабула однообразная и, пусть простит меня автор, просто занудная. А главгер еще зануднее, чем фабула, к тому же труслив (сцена на кладбище, где он бросил связанную девушку – а в следующей главе мы, очевидно, должны пожалеть его, бедняжку, ведь он там простудился! sic! но мы его не пожалеем, потому что то, как он мгновенно забыл о существовании девушки на кладбище, свидетельствует о том, что эмпатия у него на нуле), часто тупит («Я досі не зрозумів питання панянки... Я кивнув головою, досі не надто вхоплюючи суть розмови...» – прям так и хочется продолжить песней «от я не понял, шо ты имела в виду...»), а как только с ним происходит что-то достойное описания, то «это невозможно передать словами». Хотя относительно последнего – тут уже сложно определить, это герой так косноязычен или автор. Нет, я понимаю, что у Лавкрафта пять раз на страницу может встретиться «это невозможно передать словами», но извинити, за минувшие сто лет люди много чего такого научились выражать словами, что не умели выражать во времена Лавкрафта. Так что от меня тут автору низачот.

  Относительно занудства фабулы имею сказать следующее. Не то чтобы я тот читатель, которому вот прям подавай экшн и бесконечную смену локаций. Как вы знаете, меня оставили в восторге «Морские звезды» Питера Уоттса, где около 300 страниц психологического напряжения при почти полном отсутствии действия. Герои там в основном находятся в скафе и немного передвигаются вокруг него, чаще молчат, чем разговаривают; чувствуют, догадываются. Но за этим читается четкая цель всего этого кружения на месте: мы наблюдаем психологическое вскрытие. Скальпель, сестра.

  А у Лира идет сто страниц бытописания, и приблизительно с 50-й лично я начинаю спрашивать себя не «что будет дальше?», а «будет ли здесь вообще хоть что-то?». Сам автор говорит об этом околицами:
  

  
  «Може здатися, ніби оповідь зависає у повітрі» (с) Євген Лір, післямова

  Ну так вот именно это она и делает: зависает на месте. Так а что там, собственно, в оповіді? А вот: «чотирнадцятирічний підліток Сергій знайомиться з дивакуватим безлюдником, а в цей час пробуджується посеред степів руйнівна сила... Що ж буде далі?».
  А что будет дальше, того мы не узнаем – по крайней мере, не в этой книге (которая заявлена как первая часть трилогии). Потому что вся фабула заключается в том, что Сергей знакомится и общается с травником, и общается с травником, общается с травником… конец. Как там сказал автор? «Може здатися, ніби оповідь зависає у повітрі».

  Благодаря картинке ниже мы видим, что «встреча с ментором» (наставником, гуру и т.п.) – максимум первого акта трехактной структуры произведения, но случае со «Степовим богом» – это максимум всей книги. Ну и в нижней части шкалы мы видим нарастающее беспокойство. И ВСЁ. Для первых 100-120 страниц истории это окей, но этого откровенно мало для целой отдельной книжки. «Степовий бог» и по содержательному наполнению, и по объему тянет разве что на первую часть романа, но никак не на первую часть романной трилогии. «Беспокойство» (также называемое «созданием атмосферы», беспокойной, разумеется) и «встреча с ментором» как исчерпывающие составляющие первой книги трилогии – seriously, автор, за кого ты нас принимаешь? За 14-летних подростков, ровесников главгера? Тогда зачем говорить во всяких там интервью, что ніт, книга не подростковая?

  А где мифология? А мифология – по дороге к травнику, в гостях у травника, в рассказах травника и в мыслях героя о встречах с травником. Чувствуете, какая это центральная фигура для Сергея? Буквально весь мир вращается вокруг Гуру (а травник выполняет именно эту функцию для 14-летнего героя).

  Собственно говоря, и из этого можно было бы сделать вкусное повествование, если бы автор определился, о чем конкретно он хочет рассказать. Но анонсирует он роман о древней силе в степях, а получаем мы рассказ о том, как важно для подростка его общение с гуру: например, оно намного более важно, чем общение с неформальской тусовкой и совсем немного более важно, чем общение с девушкой (которая – первая любовь, если я правильно понимаю). Короче, всё центрировано на гуру, а не на мифологию. То есть автор типа как бы не разделяет одно и другое (в смысле гуру и мифологию): мифология появляется в жизни Сергея благодаря гуру, через его действия и рассказы, и через путь (не духовный, а ножками по дорожке) к нему. Звучит типа окей, вай нот, но как это блин написано… Вот автор придумал мир. Толкин какой-нибудь, к примеру, или Клайв Льюис какой, ну или другой чувак. Как бы рассказать читателю, какие законы действуют в этом мире? Может, показать через некие ситуации? Точно, например, через такую: встретились двое героев и один другому говорит: вот в нашем мире действуют такие законы…. И так глав пять подряд, пока все не расскажет. «Може здатися, ніби оповідь зависає у повітрі».

  Перед «Степовим богом» я прочла «Бурецвіт» Марии Ряполовой – тоже книга молодой украинской авторки (тоже написана ею в 23 года), фэнтези, и ровно тот же прием: авторка не нашла ничего лучше, чем усадить двух героев для разговора на дофига страниц, в процессе которого более опытный передает менее опытному некие знания об их мире.
  Прием примитивный. Но и его можно исхитриться интересно подать при определенном уровне писательского мастерства. Которого у Лира (будем надеяться пока) нет. Поэтому повествование идет в лоб.

  В итоге у меня сложилось впечатление, что автор просто записывает личные воспоминания о важном для него человеке, немного подправляя их по ходу дела в соответствии с теми образами, которые подбрасывает ему бессознательное. А оно подбрасывает образы, связанные с текущей деятельностью (переводами готики), как и большинство наших снов связаны с текущими событиями.

  Что меня в этом действительно раздражало, так это дурацкие сноски. То есть я, конечно, понимаю, что читаю, по большому счету, автобиографические записки автора. Но хочется же погрузиться в иллюзию выдуманной истории – я же художественную литературу купила вроде бы. И вот только состояние иллюзии достигнуто, тут – бац! – эта долбаная сноска, которая ехидно говорит: нет, дружочек, окстись, ты все-таки читаешь автобиографические записки о подростковом возрасте.

  Ну это дилемма всех молодых авторов: изложить свой опыт (даже если он самый банальный, но важный для тебя за неимением другого) близко к происходившим событиям – тогда, конечно, садись пиши в свои 23 года, чтобы успеть высечь пером в прозе всё тебе дорогое, пока память не стерла подробности. Или – пожертвовать буквальной историей, выдержать временную дистанцию, бросить этот опыт в общий котел разных других опытов – и потом свободно оперировать отдельными фактами биографии при надобности, не привязываясь к личной значимости отдельных событий, людей, эмоций, а руководствуясь сугубо потребностями сюжета. Лир спешит писать и потому НЕ жертвует буквальностью. А если не пожертвовать буквальностью – страдает образность. Маємо те, що маємо.

  Конечно, это не универсальный рецепт. Если у кого-то голова – кипящий котел, как у издателя Лира, Сорда, выдерживание временной дистанции не поможет или даже навредит произведению. Но Лир другой породы, это вялый меланхолик, хотя и не лишенный своеобразного обаяния, и его проза такая же вяло-меланхоличная; эти образы не получится выплескивать, как делает Сорд, их надо выстраивать, ведя долгую кропотливую работу (долгую – то есть, полагаю, годами – это не показатель таланта, это особенности темперамента).

  В общем, как по мне, Лир допустил все возможные косяки дебюта в большой форме. Что касается малой формы – помещенного бонусом рассказа «Степ» – то там дела обстоят намного лучше; не считая пары-тройки огрехов, «Степ», можно сказать, написан на пятерочку по пятибальной. Самый значительный огрех: все психиатры, и даже самый вдумчивый профессионал, вдруг не могут идентифицировать опыт полной деперсонализации? Конечно, опыт, подобный описанному в рассказе, рассматривается чаще на примере ЛСД, но от тишины и уединения тоже запросто такое может быть, так что собственно мистики здесь нет, а психика десятилетнего ребенка действительно может такое разотождествление не выдежать. Так что, имхо, «Степ» – хороший реалистический рассказ с удачными метафорами полной деперсонализации.
  Также упомянутые психиатры, к сожалению, дружно прогуливали в универе пары философии, как и сам протагонист, науковець (!, а не кто либо нибудь), – и поэтому они могут лишь в недоумении пожимать плечами и строить предположения об уличной магии необъяснимой мистике, вместо того, чтоб обратиться к своим навыкам научного поиска и копать в плодотворном направлении.

  
  Так, состояние, обозначаемое как tremendum, возникает только при встрече с чем-то невообразимо могущественным, опасным и испепеляющим. Человек в обычной жизни не может себе даже помыслить это. Такое глубинное чувство ужаса описал в своих работах М. Хайдеггер, для которого экзистенциальный ужас является необходимым условием прикосновения к Ничто (с)

  Текст «Степового бога» при этом вполне читабельный, но смыслы не собраны воедино. То есть события происходят в книге так, как они происходят в жизни обычного человека. Автор говорит, что такова концепция, но, сорян, это неубедительная концепция – в его же рассказе «Степ» такая же концепция, а уровень повествования намного выше. Как верно заметил другой рецензент по схожему поводу:

  
  «Всё пространство занято хроникой будней. Может, в жизни так и бывает (суета сует), отчего нет, но в литературе так быть не должно. Потому что, становясь простым слепком с действительности, литература перестает нам что-то рассказывать о самой жизни. Литература может передавать ощущение рутины, растерянности, но сама не должна быть при этом ни рутинной, ни растерянной. Это азы и аксиомы». (с)

  В «Степовом...» нет авторского отбора метафизически важного. Парадоксально – вроде бы вся книга должна была быть об этом (только об отобранном автором метафизически важном), но по факту не получилось, ибо:

  • если книга о мифологии – мифология не должна была сосредотачиваться только вокруг фигуры гуру – одного героя-проводника мифа мало даже для повести, не говоря уже о романной форме; если же фигура знающего человека принципиально одна, тогда должен был быть другой порядок повествования: вначале на героя сваливается какая-то странная халепа, пусть даже только в самоощущении, а потом уже он знакомится с травником, в словах которого находит намек на то, что это могло быть. Тогда понятно, чего герой идет совать пальцы в розетку ("шукати дива") – есть какой-то узловой эпизод, который побуждает его разобраться с происходящим. А так мотивы главгера максимально смутные: идти-то он идет, а вот зачем – об этом сказано вскользь пару слов, лично для меня не вполне убедительных.
  • если книга о гуру – одних только бесед о мифологии недостаточно, есть и другие грани жизни в общении двух людей;
  • и, наконец, самое интересное, – книга могла бы быть о Запропадах (это название провинциального города).
  Вот это наверное удалось передать лучше всего – атмосферу жизни провинциального города: прочел 170 страниц, а это полный объем произведения, – и в нём ничего не произошло. «Світ, де суцільні натяки та штрихи на основний сюжет» (с)

  А потому что в таких городах ничего и не происходит.
  То есть типа есть какой-то досуг – герой ходил по квартирникам, иногда на концерты, иногда в гости музыку послушать, или там в гараже помочь, и прочее. Но это не события, потому что событие, если мы возьмем теорию литературы, – это то, что меняет ход жизни человека. И в жизни главгера такое событие аж одно – встреча с гуру. И в этом история главгера абсолютна типична и описанный набор не-событий имеется у многих в анамнезе. Я читала и вспоминала то соседку (она тусовалась с какими-то мутными типами на близлежащих транспортных остановках, поскольку до городской площади от нас было далеченько, около 20 минут езды), то подружку (та тусовалась уже на площади с велосипедистами), то бывших одноклассников (тусовались с музыкой на квартирниках), то даже себя (долгие пешие прогулки через город и степь, да и степной пожар доводилось тушить).

  Но если в центр повествования автор захотел бы поставить вот это вязкое ничего в Запропадах, тогда книга должна была заканчиваться иначе: главгер в поисках события ведется на безумные рассказы бездомного, ведется на безумные обряды и огребает из-за своей наивной веры всяческие неприятности; а на самом деле всё – пшик, и он возвращается обратно в замкнутый круг вязкого ничто не так жизни в таком городе, как существования в таком месте (почти Чистилище). Ну оно в фабуле приблизительно так и есть, только все эти безумные истории рассказаны всерьез, и поэтому оттесняют Запропады и их атмосферу. Автор поясняет такой расклад тем, что Запропады служат фоном для событий. Но поскольку событий там, как мы уже выяснили, нет, то, что должно было служить первым планом, сливается с фоном (ну вот посмотрите, какой контраст первого, второго плана и фона на обложке и представьте себе, что эти три плана полностью теряют контраст и сливаются в тоне – вот это и будет текст «Степового бога»).
  То есть ни туда и ни сюда: три плана истории спорят, и не могут решить, какой из них главнее: мифология, гуру или город. Думаю, Лиру нужен жесткий редактор, который отделил бы в его историях главное от второстепенного, имея в приоритете ясную структуру текста, а не эмоциональную привязанность к описываемому.

  Интересно, что атмосфера города меньше всего декларировалась и лучше всего получилась (хотя фокус внимания автора был направлен на степь, на ничто в степи). Словом, я бы из этих трех планов развития истории выбрала бы историю о Запропадах – это тот самый вариант экзистенциального кошмара, который описывает главгер: когда ты каждый раз попадаешь в тот самый круг, где ничто. Кажется, что вырвался, вышел в степь, узнал настоящее, – но это всё обманка, бред, иллюзия, возвращайся назад на свой круг отбывания ничего.

  
  «Моя дитяча логіка розбила все на [...] варіанти розвитку подій:
  ти перероджуєшься, завжди, знову й знову; уникнути цього неможливо; кожне нове життя не має сенсу» (с) Євген Лір

  Рождаются рождаются умирают умирают можно ли не рождаться пишет ребенок богу можно ли не рождаться?

  P.S. Любопытные новости спустя год. Ілларіон Павлюк выпустил новинку «Я бачу, вас цікавить пітьма» , и вот что пишут читатели, например: «На перший погляд, Буськів Сад нічим не відрізняється від інших непримітних депресивних населених пунктів, координати яких майже неможливо відшукати на мапах України. Тільки от в цьому містечку немає цвинтаря, бо люди тут поселяються, живуть (чи принаймні вважають, що живуть, а насправді просто існують), помирають і... знову повертаються. І так по колу, з року в рік життя в Буськовому Саду залишалось незмінним, поки однієї ночі тут не зникла маленька особлива дівчинка» (с) цитата отсюда. На мой взгляд, это приблизительно то, чем закончилась эта рецензия, только в профиль.
  Частично эти же мотивы в «Голові змія» Лукаша Орбітовського: «Місто і його людина — жива чи не надто, належна містові до, після та замість смерті, складає чи не найголовніший образ книги. У малих містах Орбітовського не живуть, звідти виростають і повертаються, щоби сісти до однієї з машин на автостраді — як і у малих містах Бредбері» (с) отсюда

  И вдогонку к иллюстрации к «Королю в желтом». Вот как визуализировали Хассару из «Степового бога» почти через год после написания этой рецензии (несколько ракурсов здесь) :

  10

  966