Рецензия на книгу

• 

  rvanaya_tucha26 сентября 2011 г.

  Франция, середина XX века. Вообще это приговор, конечно.

  
  «Пена дней» – это недосюр.

  Потому что мир романа абсолютно сюрреалистичен, никакие случайно или специально попавшие в текст реальные вещи не отвлекают от восприятия происходящего (нет, не происходящего – всего мира) как сюра. Ни врачи, цветы, лавочники и машины; ни музыкальные темы, ни Партр, который Сартр, Гуффе, которые еще кто-то. Эти реалии воспринимаются как нечто случайное, неизбежно присутствующее, без которого нельзя: ведь в нашем, с нашей точки зрении реальном мире тоже непременно присутствует ирреалии, чудесное, рожденное вне нашей реальности. А у Виана просто происходит инверсия этого принципа.
  Т.о. мир даже, я бы сказала, сюрреален.

  
  

  Развязывая шнурки, Колен обнаружил, что на полуботинках уже нетподметок. Он достал из кармана пакетик пластыря, но его оказалось слишком мало. Тогда он положил полуботинки в лужицу под цементной скамейкой и полил их концентрированным удобрением, чтобы кожа снова отросла. Потом Колен надел шерстяные носки в широкую желто-лиловую полоску и ботинки с коньками. Их полозья спереди раздваивались, чтобы легче было поворачивать.

  
  
  

  Колен отвел взгляд, чтобы обрести равновесие, ему это удалось, и, опустив глаза, он спросил Шика, как тот себя чувствует после паштета с угрем.
  – Не напоминай мне об этом, – сказал Шик. – Я всю ночь ловил рыбу в своей раковине, надеясь, что и мне удастся поймать угря. Но попадались только форели.
  – Николя и из них что-нибудь приготовит! – заверил его Колен. <...>

  
  
  

  Шик взял четвертый галстук и небрежно накинул его Колену на шею, с подчеркнутым интересом следя в это время глазами за залетевшим в комнату шмелем. Подсунув длинный конец под короткий, он сделал петлю, потом отвернул этот конец направо, протащил снизу, но как раз в этот момент его взгляд, к несчастью, ненароком упал на полузавязанный узел, который тут же затянулся, да так туго, что крепко-накрепко прихватил его указательный палец. Шик застонал от боли.
  – Вот сука! Будь он неладен!
  – Он сделал тебе больно? – сочувственно спросил Колен.
  Шик усердно сосал палец.
  – Ноготь посинеет, – вздохнул он.
  – Бедняга! – сказал Колен.
  Шик пробормотал что-то и взглянул на Колена.
  – Стоп! – прошептал он. – Шикарно получилось!.. Замри!..
  И, не сводя глаз с злополучного узла, Шик отступил на несколько шагов, схватил со столика флакон с фиксатором для пастельных мелков, медленно поднес к губам трубочку пульверизатора и на цыпочках подошел к Колену, который с невозмутимым видом напевала, демонстративно уставившись в потолок. Струя распыленного лака ударила галстук точно в середину узла, он встрепенулся и замер навеки, пригвожденный к месту застывающей смолой.

  
  Но остальное — сюжетика и персонажи — какое угодно, оно реально, идеально, пасторально и трагедийно, но это не сур. Вынь из текста персонажей с их жизнью, смени в диалогах необычайные обороты на нейтральные, и читатель никогда в жизни не скажет, что это сюр и абсурд. Герои да, борются с невиданными болезнями, занимаются неслыханными делами, с невообразимым фанатизмом лелеют свои пристрастия; их квартиры сжимаются, скукоживаются от печали, повара и слуги меняют едва ли не каждый день меняют облик, стареют и снова молодеют, и весь мир, казалось бы, необыкновенный и искусственно созданный — но Колен и Шик, Хлоя и Исида любят, страдают, выкручиваются, как могут, умирают, помнят, говорят. Это две истории чистой любви, и никакая форма, никакой язык ничего с этим не поделает.
  
  
  Первая часть настолько мягка (ну, пожалуй, кроме трупов), а вторая настолько жестока и тяжела, что просто диво. В первой — юмор, где-то помягче, где-то пожестче; во второй – сатира. Горькая ирония. Не меньше. Как и любой сюр, это в какой-то момент становится страшным, просто потому, что, во-первых, это невозможно уже воспринимать как просто игру, а во-вторых — через толстый слой невообразимого, сюрреалисического ты чётко видишь свой мир и свою жизнь. Границы стираются, и оказывается, что все эти ужасы — происходят рядом с тобой.
  

  
  

  – Вот мы и пришли, – сказал он Колену. – Входите, я расскажу вам, в чем будет заключаться ваша работа.
  Колен переступил порог. Комната была маленькая, квадратная. Стены и пол были из стекла. На полу лежал спрессованный из земли блок в форме гроба высотой в метр, не меньше. Рядом лежало толстое свернутое грубошерстное одеяло. Никакой мебели там не было. В маленькой нише в стене стоял небольшой сундучок из синего железа. Сопровождающий Колена всклокоченный человек подошел к сундучку, откинул крышку и вынул оттуда двенадцать маленьких отполированных металлических цилиндров с просверленными по центру крошечными отверстиями.
  – Эта земля стерильная, – пояснил он. – Сами знаете, что это значит. Для укрепления обороны страны требуются материалы наивысшего качества. Чтобы стволы винтовок росли правильно, без искривления, им необходимо тепло человеческого тела, это уже давно установлено. Впрочем, это относится вообще к любому виду оружия.
  – Ясно, – сказал Колен.
  Вы выкопаете в земле двенадцать лунок. Затем воткнете в каждую по стальному цилиндру, разденетесь догола и ляжете на них ничком, так, чтобы они пришлись вам между сердцем и печенью. Сверху вы накроетесь вот этим шерстяным стерильным одеялом и проследите за тем, чтобы отдавать свое тепло равномерно. У него вырвался надтреснутый смешок, и он похлопал себя по правому боку.
  – Первые двадцать дней каждого месяца я высиживал по четырнадцать стволов. О!.. Я был очень сильный!..
  – Ну, а что дальше? – спросил Колен.
  – Дальше вы пролежите так двадцать четыре часа, и за это время стволы вырастут. За ними придут. Потом землю польют маслом, и вы начнете все сначала.

  
  ***
  Это не тот роман, который стоит советовать читать всем подряд, в целях профилактики и воспитания, потому что не то чтобы здесь был, на мой взгляд, какой-то общий, вневременной, общечеловеческий смысл (ну, кроме мыслей о том, что работать необходимо, о том, что людей надо любить больше, чем вещи, и т.п.). Такой, какой есть в каждом тексте классической литературы; какой полезен и даже необходим для воспитания здравомыслящего человека. Кстати, «Пена дней» чем-то напомнила мне «Иприт» Шкловского и Иванова: тот же абсурд, та же «новая», неклассическая литература, та же замена простого общечеловеческого урока отдельными камешками и булыжниками в огороды экономики, политики, социальных институтов (кстати, может быть, это связано с временем, потому что первую половину двадцатого века никак не назовёшь ясной, систематизированной, цельной).
  «Пена дней» — это, во-первых, Франция двадцатого века, и этим всё сказано. Во-вторых, это феерический язык с изумительными неологизмами (интересующимся стоит читать хотя бы ради виановского языка); безумно хочется читать по-французски. И для меня Виан, скорее всего, навсегда останется филологической прозой — литературой, которую любишь, которой восхищаешься, но не будешь советовать ее всем знакомым. Это не хорошо и не плохо, это просто так; тут благодатное поле для деятельности специалиста, но почти нечем поживиться случайному прохожему.

  Но на самом деле, всё, что я писала, что мне на протяжении всего текста казалось очевидным или не очень, понятным или понимаемым — всё разбилось, затрепетало и с хлопком исчезло, когда я дочитала роман. Захотелось начать всё сначала. Это сладко и страшно, «Пена дней» Виана.

  9

  22