Рецензия на книгу

• 

  Victor_V_Babikov17 сентября 2011 г.

  Толстой ошибся: это все несчастливые семьи одинаковы, а вот каждая счастливая счастлива по-своему. Поэтому книги о безнадёге всегда вызывают большее понимание (в количественном смысле), так как бесперспективные бедолаги составляют большинство населения Земли. Роман 1961 года называется «Revolutionary Road» («Дорога революционеров»). Сам Ричард Йейтс говорил: «Своим романом я хотел показать, что революционная «дорога перемен», на которую американцы вступили в 1776 году, бесславно и тихо заканчивается в 50-х годах ХХ столетия». В своём поколенческом качестве книга прямиком встраивается перед «Форрестом Гампом», и даёт исчерпывающий ответ, откуда он такой взялся. «Неужто вам не нужна моя любовь?» - спрашивает Эйприл в начале романа со сцены. Этот же вопрос она вспоминает одним из последних в конце книги. Плохо исполненная пьеса со случайными партнёрами становится символом её собственной жизни. «Умение отмерять и отсчитывать время — почти неиссякаемый источник нашего спокойствия» - это авторское наблюдение, снабжённое описанием сверки часов военными на фронте, становится более чем философским. Зато и понятна причина спокойствия Фрэнка. Всё-таки он фронтовик.
  Может показаться, как же сложна жизнь. Но вопрос - у кого? Парадоксальным образом автор показывает самый лёгкий из возможных вариантов жизни. На изломе всегда видна внутренняя структура материала.
  Первой подорвалась Эйприл. Почему? Да потому, что именно женщине в рамочных условиях жизни предписано истерить. Бодливой корове бог рог не дал! Ну, выяснила ты, что бездарна, и что? Чего искать виноватого? Вот уж точно, дуться как мышь на крупу. Но Эйприл, пройдя по предначертанному кругу трепания нервов всем подряд, приходит к такому же рамочному открытию, что её предназначение – взять на себя домашние хлопоты, пока муж будет искать себя. Почему муж? Да потому, что те же рамки предписывают мужу быть главой семьи. Какая разница, что муж, в полном соответствии с традициями, спасается от взбрыкнувшей жены в объятьях Морин с работы. Фрэнк не то чтобы принимает план Эйприл, он просто не сопротивляется его осуществлению, потому что действует согласно всё тем же рамкам поведения. А ещё, потому что так легче. И Эйприл легче, потому что своей самоотверженностью (искренней, без спора) она, не осознавая того, роет мужу могилу с надписью: «Я всем для тебя пожертвовала, а ты?!» (В смысле, оказался не достоин). И это тоже традиция, и таковой она стала, потому что так легче. Потому что гундеть и скиметь всяко легче! И не надо на Фрэнка косо смотреть. Эйприл с такой же лёгкостью мимоходом утешится в чужой машине с соседом. Здесь удивительно тонко и точно выписана ситуация, когда оба хороши, и читатель не сможет принять лёгкое решение, отдав предпочтение хоть кому-нибудь. Может сложиться иллюзия, что они не подходят друг другу, но в серой среде все мыши серы. Они подходят друг другу как лампочка и патрон. Можно заменить и то и другое, но всё равно это будет лампочка и патрон.
  Это рамочное поведение не так безобидно, как может показаться. Яркая иллюстрация – Джон Гивингс. В чём заключается его ненормальность? Лишь в том, что он излишне эмоционально называет вещи своими именами. И этому тоже есть объяснение. У Джона математический склад ума, видя две точки, он легко представляет себе ту прямую, которую можно через них провести; видя функцию, он знает о существовании её производной. Видя фальшивую вежливость, он знает о разговорах за глаза. И он искренне не понимает, зачем придерживаться этикета, если истинное негативное отношение всем известно. Это сродни желанию сокращать дроби, а не таскать чудовищные цифры по решениям, ведь результат тот же самый, но достигается меньшими усилиями.
  Интересно, что мысль о «безнадёжной пустоте здешней жизни» высказал Фрэнк. Не от ума, просто это встраивалось в ткань разговора. Фрэнк бы и сам не заметил, что сказал, если бы Джон ошеломлённо не растолковал ему: «— Ну вот, слово найдено, — сказал он. — Безнадёжная пустота. О пустоте рассуждает до чёрта людей; когда я работал на побережье, все только о ней и говорили. Ночь напролёт разговоры о пустоте. Однако никто ни разу не сказал «безнадёжная», на это мы не осмелились. Наверное, требуется определённое мужество, чтобы увидеть пустоту, но несравнимо большая отвага нужна, чтобы понять её безнадёжность. И когда поймёшь, ничего другого не остаётся, как сваливать отсюда. Если есть возможность».
  Чуть позже, оставшись одни, Эйприл с Фрэнком поразились, что единственным человеком, кто понял их сегодняшние мотивы, оказался больной на голову Джон. И посмотрите, как резко изменилось отношение к Джону, когда он всё с той же прямотой недоумевал, чем внезапная беременность может помешать их планам. Жизнь, как говаривал Михаил Сергеевич в отношении к подстрекателям, всё подбрасывает и подбрасывает. И что теперь? Умереть – не встать? Фрэнк написал отписочную резолюцию на каком-то документе. Практически так же, как ляпнул про безнадёжную пустоту. И попал в самую точку, вокруг которой начал закручиваться торнадо. Открылся карьерный рост, появились перспективы. Всё в рамках, но всё же. А у Эйприл кончился завод. И она начинает крушить всё вокруг себя. Почему? Потому что так принято, и потому что так легче. Найдена отговорка, чтобы не двигаться. Эйприл вовсе не потеряла желания жить. Она всё сделала в рамках предписанного канона поведения. Случайность, что не получилось, как задумывалось.
  Может не стоило и писать такой роман? Всем же всё известно. Несомненно, стоило, потому что даже известные истины стоит произносить вслух. Почему эта пара, да и все выведенные в романе, вызывают такое щемящее сочувствие? Не станем ворошить отношение современников выхода первого издания, но для нас роман заканчивается накануне битловской революции в музыке и сексуальной революции в жизни. Дети Эйприл и Фрэнка будут слушать совсем другую музыку. Можно возразить, что перебесившись, они вольются в стройные ряды офисного планктона. Да, большинство так и сделает, потому что так легче, потому что так предписано молодым революционерам становиться старыми консерваторами. Но жизнь двигает не большинство.
  Эволюционно мы были предназначены на корм саблезубым тиграм. Кошачьи не в ладах с шерстью, поэтому мы получились безволосыми и не очень сильными (любая человекообразная обезьяна физически сильнее своего ровесника среди людей). Но эволюция работает без замысла, а потому не был учтён фактор мозга. Вот люди (может от безнадёги) и развили себе не мускулы, а именно мозг. И саблезубые тигры вымерли, оставшись без пищи, (наверно, очень удивившись перед концом, как удивились бы мы с вами, если бы, скажем, морская капуста придумала способ поменять своё место в пищевой цепи). Если помнить об этом, то даже самый серый человек может хотя бы не беситься, потому что взбесившаяся морская капуста – это смешно!

  36

  97