Рецензия на книгу

• 

  moorigan10 августа 2019 г.

  Как жаль...

  Как жаль, что Михаил Бахтин родился в 1895 году, а не на полвека позже, и в своей работе рассматривал творчество писателей от античности и до конца XIX века, практически не касаясь авторов века XX. Если учесть, что речь идет о жанре романа, а на протяжение всей истории человечества роман рос, развивался и мужал, достигнув полного расцвета сил в прошлом столетии, то было бы интересно почитать анализ Бахтиным произведений, знакомых неискушенному читателю. Ибо если «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие (сборник)» Лоренса Стерна , «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса Сааведра и «История Тома Джонса, найденыша» Генри Филдинга еще можно найти на современных книжных полках, то имена Жана Поля Рихтера, или Теодора Гиппеля, или Тобайаса Джорджа Смоллета нам уже мало о чем говорят. По крайней мере, широкому кругу, а я отношу себя именно к нему, они практически неизвестны. Поэтому, повторюсь, было бы гораздо интереснее читать анализ более поздних произведений, ну или рассматривать их в качестве примеров. Но если вы уже начали набрасывать новый список для обязательного чтения или решили, что Бахтин не для вас, то скажу, что не все так страшно: заходит речь и о любимом нами Диккенсе, и о нетленной русской классике - Пушкин, Тургенев, Толстой.

  Как жаль, что в 1928 году Бахтин был арестован, а в 1929 отправлен в ссылку в Кустанай (современный Костанай в Казахстане). Возможно, именно страх перед дальнейшими преследованиями помешал ему вплотную заняться критикой советской литературы. Непосредственно в этой работе он говорит о безжизненном авторитарном пафосе, об авторитарном слове, которое не готово стать частью диалога о ожидает немедленного и беспрекословного подчинения. Опять-таки, было бы любопытно посмотреть на примеры из творчества его современников, обласканных властью.

  Как жаль, что не Бахтин, а Юлия Кристева ввела термин "интертекстуальность", ведь именно о ней он и говорит в своем докладе 1940 года, когда отмечает, что любой роман - это диалог не только с читателем, но и с другими авторами, текстами, идеями, литературными традициями. Его двуголосье, его вечный диалог романа - это и есть та самая интертекстуальность, о которой Кристева заговорила лишь в 1967 году. К ее чести надо сказать, что именно Кристева активно пропагандировала Бахтина на Западе.

  Как жаль, что на своем творческом пути Бахтин склонился больше в сторону литературоведения, а не лингвистики, и к философии пришел именно через литературоведение. а не через лингвистику. На мой взгляд, философия - не совсем наука как таковая, а скорее отражение наиболее актуальных для общества проблем и вопросов. Так, на протяжение античности и средних веков философия шла рука об руку с точными науками и естествознанием. В XIX веке, когда наступила эпоха индустриализации, философия потянулась к экономике. На рубеже XIX-XX веков философия обратилась к человеку как индивиду, а вместе с тем - к психологии. Во второй половине двадцатого столетия, когда благодаря техническим достижениям огромный мир стал маленьким и тесным, а на первое место вышла проблема общения, философия стала тождественна лингвистике. И по моему скромному мнению, Бахтин в душе именно строгий и отвлеченный лингвист, нежели близкий народу и прикладной литературовед. Безусловно, литературоведение тоже может быть разным, колеблясь от увеселительного Томаса Фостера с его "Искусством чтения" для "чайников" до зубодробительной Шошаны Фелман с ее "Скандалом говорящего тела" для академиков. Но для меня литературоведение - это такой интеллектуально-душевный разговор о книжечках, поэтому я с трудом воспринимаю здесь элитарный язык, которым грешил и Бахтин (к счастью, в малой степени), и грешат его последователи (очень сильно). У того же Бахтина часто используется слово "интенция", хотя его легко можно заменить синонимами "намерение", "замысел", "план" безо всякого ущерба смыслу. Такие слова, не говоря уже о громоздких синтаксических конструкциях, искусственно усложняют текст, делая его менее доступным для читателя и таким образом элитарным. Повторюсь, что Бахтин злоупотребляет такими приемами не слишком часто. Возвращаясь к нашим баранам, то есть к литературоведению и лингвистике, хочу сказать, что элитарность текста оправдана именно в лингвистике как в науке, более склонной к терминам. Возможно поэтому Бахтин представляется мне лингвистом.

  Чего мне точно не жаль, так это того, что я наконец-то познакомилась с трудами этого выдающегося российского ученого. Несмотря на годы жизни, не могу назвать его советским, ну какой он советский, с такой-то судьбой! (Как жаль, что не бежал он на Запад со старшим братом Николаем, не завершил образование в Англии, не преподавал в Кембридже... Впрочем, тогда было бы еще одним российским ученым меньше, а мы и так их растеряли...) Тем более, что язык его схож с языком многих западных ученых и философов, а идеи Бахтина получили широкое распространение именно на Западе. Конечно, это совсем не развлекательное чтиво, это настоящий научный труд, читать который совсем не легко, но обязательно надо.

  33

  620