Рецензия на книгу

• 

  ElenaKapitokhina

  10 июня 2019

  Если в мире за неимением темы для разговора принято говорить о погоде, то в Японии говорят и спорят о детективах и криминалистике. Именно такое впечатление складывается после прочтения повестей господина Эдогавы. И скорее всего, вызвано это отставанием японской литературы в жанре детектива. Восточный путь – путь иной, восток, вообще, говорят, дело тонкое, однако и там (а точнее, там в первую очередь) следует искать женщину: в традиционном рассказе о привидениях у японцев носителями зла выступали женщины (и это не дискриминация, а приписывание одному из полов потусторонних, неясных до конца сил – вспомним хотя бы ирландских банши), кроме того, у японцев есть рассказы о «докуфу» – «ядовитых», «вредных» женщинах, женщинах-«душегубках» (гуглёж обнаружил перевод иероглифов как многообещающее «poisonous»).
  Именно поэтому затравка, вычитанная в предисловии, о том, что тема кукол – одна из главных у господина Рампо, не оправдала ожиданий: в связи с отрывом от западноевропейской традиции, тема раскрывается довольно примитивно. Но это – если сравнивать. У Рампо есть и ожившая кукла в рассказе «Путешественник с картиной», где она – скорее насмешка над ещё одной традиционной убиенной японской героиней, или вернее, над традицией её пользования разными авторами. Манекены не оживают, но всячески используются персонажами для совершения преступлений – интересно, что недостаток человекоподобия манекена в одном из рассказов («Волшебные чары луны») компенсирует лунный свет, в связи с этим вспоминаются «добавочные» магические действия, слова или предметы из европейских повестей, без которых окончательное оживление неживого невозможно – например, навскидку, глаза в «Песочном человеке» Гофмана: в повести, чтобы вложить душу в неживое, нужно было дать ему настоящие глаза. Рампо явно не преследует цель оживлять неживое, мистическое присутствует в очень небольшом количестве его произведений, и – мимоходом, его задача состоит в другом и подобна графику гиперболы: всегда стремится к нулю, никогда его не достигая. Герои Рампо стремятся придать как можно больше схожести манекенов и кукол с живыми людьми, но и только. К слову сказать, на обложке великолепная иллюстрация изображена: великолепна она тем, что кисти рук слишком маленькие для нормального человека, и подняты они одинаково – будто на верёвочках. Фигурка эта напоминает марионетку, и, возможно, есть что-то марионеточное в японском театре, только это пока вне пределов моих знаний.

  Поневоле ищешь места пересечения с традицией готической новеллы и в японских рассказах. По сути, механизмы пугающего и отталкивающего действуют одинаково на всех людей, независимо от их национальной принадлежности. Поэтому тот толстяк-клоунической наружности в дурацком костюме из «Чудовища во мраке» отталкивает так же, как отталкивал бы и в рассказах Кинга: уже одна связь с цирком, как местом, где могут происходить странные, неестественные, необъяснимые вещи, где за добродушной маской может спрятаться кто угодно, где опять же оживает неживое – заставляет напрячься. Кстати о «Чудовище» - это была единственная повесть, которую я читала у Рампо прежде, и, помнится, шагала до подъезда с книгой в руках, и всё не заходила до тех пор, пока не дочитала – невозможно было оторваться. При повторном прочтении поражает другое: это единственная повесть у Рампо с открытым финалом, в которой нет точных доказательств вины злодейки, а герой-рассказчик остаётся жить, мучимый угрызениями совести и постоянно сомневаясь: прав ли он был.

  На основании схожести строятся отношения не только человек-манекен, но и человек-человек, а это уже тема двойников, раскрываемая в западной литературе опять же гораздо более зловеще (помянем снова Гофмана с его «Эликсирами Сатаны» - количество двойников в одном этом романе так зашкаливает, что нет нужды вспоминать что-то ещё). Логично, что Рампо осветил и тему близнецов (в одноимённом рассказе) – но с точки зрения сложности подменить человека как две капли воды похожего на другого этим другим как раз проще простого (удивляет, впрочем, то, что близнец-преступник, дабы полностью походить на брата, обрезает себе родинку – и без последствий). Поэтому когда в рассказах Рампо подмена проявляется более изощрённым способом, читать становится интереснее. Последний рассказ в книге как бриллиант, достойное завершение сборника, однако, это невозможно осознать, не дочитав его до конца. Там преступник прикинулся жертвой, прикинувшейся преступником – высший пилотаж подражания, двойная мёртвая петля. Но перестановки жертвы-преступника всё-таки для детективов характерны, и потому уже не удивляют. А вот когда человек становится неотличим от кресла… да, господин Эдогава мастак шутить. Ряд рассказов у него – рассказы-шутки, где герои просто шутят над другими людьми, заставляя их при этом изрядно понервничать, ибо предмет шутки не вполне, скажем так, легализован. «Красная комната» - шутка от и до: невообразима исповедь преступника «от скуки», вполне логично сотое убийство – самоубийство, вполне логично, что оно тоже будет сделано не его руками и так, что формально преступника не будет, но примечательно, что в рассказе Рампо смеётся как раз над сборищем таких вот любителей детективов, заседающих время от времени по расписанию, для которых тема эта равнозначна теме погоды у европейцев… Смеётся!

  В большинстве рассказов Рампо действительно всё непредсказуемо. Однако в двух местах повороты сюжета напрашивались, а автор сознательно (и довольно грубо) от них уводил. Первый случай, понятный сразу – это вереницы следов от дома до колодца и от колодца до дома: очевидно, что раз преступник не мог исчезнуть через колодец, то он не появлялся из колодца и не пропадал в него, а ходил от дома и обратно (рассказ «Простая арифметика»). Второй происходит из-за неясного изложения в последнем рассказе «Плод граната»: изначально не было ясно, что «муж» вернулся к жене после предполагаемого (какого?) времени убийства, поэтому читателю сразу же очевиден «второй ход» (пусть и неверный, но тщательно скрываемый автором): что это не муж, а его враг.

  Не может не обратить на себя внимания вариация японского Раскольникова в лице Фукии. И здесь старуха, и здесь расчёты студента, но всё же у Рампо Фукия более здравомыслящ, рефлексия его не имеет чёткого направления, и потому менее деструктивно влияет на мозг. В какой-то степени прообразом Фукии является хладнокровный главный герой рассказа «Зола», однако тот не продумывал преступление заранее, а уже по факту искал себе алиби .

  Ну и картинки в издании замечательные: посмотрите, как загнуты уголки глаз у японцев-злодеев (а ведь у каждого человека в душе есть и дурное, некогда затаённая злоба): внутренние книзу, внешние кверху, а у женщины* – никуда, глаза – простые щёлочки: непонятно, что она, кто она, что на уме, и на душе, и в прошлом…

  Для себя завяжу узелок на память: Эдогава Рампо – японская транскрипция Эдгара Алана По, о чём догадаться может только разве японовед.

  13 понравилось

  139