Рецензия на книгу
Улитка на склоне
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
RondaMisspoken4 июня 2019 г.Начатый отдельными зарисовками и экспозициями роман в своем законченном виде предстал перед читателями только в 1972 году, но то было в ФРГ, СССР увидел публикацию только спустя еще пятнадцать лет. История знает и не такие примеры из серии "забытые и восставшие", хотя в этой ситуации уж больно слишком подозрительно столь продолжительное издание, особенно с учетом того, что оформленные примерно в то же время "Понедельник начинается в субботу" и "Трудно быть богом", сделавшие имена своих авторов, вышли без каких-либо задержек чуть ли не прямиком из печатной машинки. Вполне очевидно, что цензура или какие-нибудь дальновидные редакторы могли что-то эдакое углядеть в научной фантастике. Не даром же сами братья Стругацкие согласно википедии считают именно этот роман "самым совершенным и значительным своим произведением", что сочетается при этом с его малой известностью среди широкой публики. Как-то все здесь не вяжется одно с другим...
Перец работает в "Управлении по делам леса": Ким диктует ему числа и операции над ними, а тот в свою очередь набирает их и соответствующие клавиши на "Мерседесе", которому, не смотря на всю свою якобы техничность и принадлежность к машинному роду, ничто не мешает нагло врать при выводе итогового значения, только это совершенно никого не волнует, потому что все при деле. А ведь когда-то Перец приехал сюда лишь для того, чтобы увидеть лес, и вот завтра ему уже уезжать, но лес также недостижим, как и в самый первый день. Бедному Перецу только и оставалось что сидеть утром на краю обрыва босиком и кидать камни в надежде, что появится директор и удастся при личной встрече его на что-нибудь уговорить. Однако вместо директора появился Клавдий-Октавиан Домарощинер из группы Искоренения леса, у которого против каждого занятия есть справка об освобождении, а против каждого человека в Управлении два блокнота: большой и маленький, где поочередно ведутся записи, и спустил Переца на землю, напомнив об обязанностях последнего и тщетности, а самое главное непонятности его мечтаний. Так или иначе, но Перец здесь оставался чужим и непонятым, также как и Кандид, живущий в деревне за лесом. Когда-то его нашли полуживого и выходили местные жители, так он и остался здесь насовсем, приютившись у заботливой Навы. Но только навязчивые мысли и сны, возвращающие Кандида в прошлое, не дают ему покоя и он решает уйти в город послезавтра вместе с несколькими провожатыми. Наступает один день, следующий, а Кандид так и собирается все уйти послезавтра в город. Так и тянет их в противоположные стороны, но точно улитки на склоне суммарно пребывают они в состоянии покоя...
Так любимый советскими и российскими авторами диалект выдуманного или более реального этноса, наиболее известный благодаря "Кысь" Татьяны Толстой, который используется в качестве основного средства художественной выразительности, отражающего и закладываемые идеи, и особенности описываемой обстановки, куда погружается читатель, здесь несет в себе еще и дополнительную функцию универсальности: выбранная манера речи без поиска каких-то уточняющих источников либо углубленного лингвистического анализа не позволяет определить ни время, ни место даже создания произведения. Таким образом, роман и повествуемая история становятся вне конкретного места, но самое главное - вне времени, потому что сложно даже сказать прошлое ли описывается или будущее: настолько размыты их условные словесные очертания. Хотя нужно заметить: несмотря на витиеватые имена героев, все-таки по каким-то суммарным впечатлениям и ситуациям, очень легко определить, что действие как раз-таки разворачивается на территории пространства, принадлежащего к границам бывшей и будущей России. Причем одновременно и грустно, и смешно читать эти менталитетные особенности, постоянно сталкиваясь с ними в абсолютно реальной жизни, поэтому от мысли о повторении истории и спиральности ее развития приходишь к совершенно неутешительному и огорчающему выводу о том, что на самом деле мы просто находимся ровно в той же самой точке, как и раньше, а развития, усовершенствования, его, может и нет вовсе: какие-то люди просто взяли и придумали такие слова, другие же просто в них уверовали вместо одной из мировых или местных религий. И эти особенности "загадочной русской души" удачно заметить и ловко описать могут только люди, хорошо знакомые с предметом, но, в первую очередь, его любящие и сострадающие - по сути такие же, дополненные лишь грузом осознания, откуда и появляется бесконечная грусть и тоска сродни чуть ли не стихам Есенина, даром что часть сюжета развивается в деревне и лесу.
При всей вот этой оригинальной подаче роман не вызывает каких-то симпатических чувств, наверное, даже не столько из-за идей, их развития и растворения, сколько из-за этого самого специфичного языка. Читатель прикладывает все усилия, чтобы сосредоточиться и получить хоть какую-то картинку у себя в голове, почему собственно и чтение всегда возвышают с этой точки зрения над кинематографом или живописью. Но все составные части этой мозаики при своей достаточной крупности очень далеко разбросаны, отчего кажется, что вот-вот и сюжетно, и по языковому развитию будет достигнута кульминация, которая зарезонирует. Вот только этого как раз и не происходит: получается, что все усилия разобраться в абракадабре оказались напрасны, потому что можно было не отвлекаться на различную терминологию, ибо она при всей своей художественной глубине не более чем фон. тот самый, без времени и места, но все-таки фон. Осознание в напрасности детального вчитывания, если только не проводится анализ текста, приходит где-то во второй половине романа, и именно тогда уже начинают на себя обращать внимание какие-то абсурдные на первый взгляд ситуации, которые при повороте на свет под другим углом оказываются более чем жизненными и заставляют где-то даже улыбнуться, но не более.Рекомендуется: вместо легких наркотиков.
Опасно: после чтения "Кысь".2798