Рецензия на книгу

• 

  laonov25 мая 2019 г.

  Ночь, улица, фонарь, аптека...

  Вступление. ( часть 1. Для узкого круга друзей)

  Один уважаемый и старый уже бельгийский писатель начала 20-го века, сидя в вечернем кафе, в лёгком подпитии, рассказывал изумлённым посетителям, как однажды в юности, помогая отцу на железной станции, он стал свидетелем жуткой сцены: человека сбил поезд, отрезав ему ногу.
  Этот человек был ещё жив, но потерял сознание. Отец побежал за врачом, а сын остался с пострадавшим.
  И вот тогда он совершил нечто ужасное.. Позже он вспоминал: а когда бы я ещё успел это сделать безнаказанно? Эдакий человеческий эксперимент...
  Дело в том, что этот будущий уважаемый писатель, человеколюбец... попробовал алой человеченки.
  Раненый было на миг пришёл в себя, глянул, как кто-то склонился над его искромсанной ногой, на четвереньках, как животное, и, с перепачканным и алым ртом, пробует его, ест.
  Несчастный тут же отключился, видимо решив, что бредит.

  Скажем честно: у каждого из нас где-то в тёмных закоулочках сердца, есть тайные и порочные мысли, ужасающие нас.
  Мы стремимся не заходить в эти трущобы сердца, где даже нежные слова, русский сленг, как в романе Бёрджесса, словно отвернулись к обшарпанным стенам: грустные затылочки слов, вздрагивающие от слёз неслышных, плечи слов..
  Но от этого кишащая там жизнь, не исчезает, тайно влияя на иные наши чувства, и мы тогда чувствуем себя исподтишка, в аватаре слова, можем мысленно проклясть кого-то, пожелать смерти.
  Мы не хотим сознавать, что даже невинное посылание человека "на" и "в", является реликтовым эхом обыкновенного сексуального насилия, которое более явно полыхает где-то в нас, насилуя нежнейшие наши чувства.
  Но мы ведь не хотим знать, слышать, что творится в трущобах нашего сердца, ведь так?

  Бёрджесс создал мрачную антиутопию этих трущоб сердца, со смутной картографией сна, даже бреда, где подростки безнаказанно, - до поры до времени, - свершают насилие.
  Любопытно, что современный читатель может себя почувствовать в роли читателя 19 века, шокированного подробностями насилия в ПиН Достоевского.
  Но если у Достоевского, из уст Раскольникова звучал вопрос: тварь я дрожащая, или право имею, то у подростков в романе, просто - право имею!
  Мы ведь не спрашиваем разрешения у птицы, когда её с аппетитом едим, когда носим шубки из милых зверей, которые забиваются в условиях, близких к Освенциму? Мы же привыкли назначать добро и зло, и это уже норма.
  Французы дошли в этом сладострастии гурманства до очаровательного предела: паштет из жаворонков.
  Есть в этом что-то почти художественное, как в любом утончённом насилии и разрушении: желание вобрать в себя всю красоту порхающую, мгновенную: попробовать её на язычок!

  Что такое насилие, друзья мои? ( мог бы сказать я, как гг а-ля ницшевский Заратустра)
  Это великая тоска по человеку. Когда человек и душа - отвергнуты, то человек тоскует по человеку, себе, пусть и в ближнем своём, и тогда тёплая кровь на его пальцах, является смутным желанием человеческого тепла.
  Если бога нет, всё позволено? А если человека - нет? Если он плохо виден в мире, как при проявке фотографии? Тогда хочется жить всем размахом того, что ощущаешь в себе, как герой Бёрджесса, жить во все стороны света, наслаждения, боли.. жить полого, ощущая просиявший ветерок свободы в сердце и синеву глаз!
  Есть в этом что-то от жажды небытия, от совершенной свободы, которую мы ищем в счастье, во тьме порока.. там не нужно мыслей, себя, там сердце преодолевает гравитацию существования, выходит в открытый космос: все чувства - сладостно равны, и трепет листка, кричащая синева глаз терзаемого человека, как никогда близкого к небу, блаженно отзывается улыбкой звезды: нет ещё ни человека, ни бога... одно сияние тьмы изначальной, музыки звёзд..
  С Землёй и миром тогда связывает лишь пуповина троса космонавта, в которой течёт - кровь, и не всегда, своя; по венам течёт прохладная и синяя звезда..
  И музыка течёт по венам.

  2 часть

  Хм... что я за чушь дидактичную только что написал? Я - Алекс, мне промыли мозги, причинили добро.. Я уже никого не насилую с дружками, но и не чувствую искусство уже. Я ли это?
  Если в человеке бездну подавить, будет ли он человеком? Лошадка пони - разве добрая? Она не может творить зло, вот и всё. Не может творить вообще, подняться над своей природой. Это их идеал.. Вот змея, лев, человек - могут быть добрыми, потому что в их венах - космос голубой: и в животном борется человек, а в человеке - животное.
  Нет, нужно чуточку выпить, вспенить сердце. Вот так.

  Забавно это, в бога не верю, но понимаю его. Как там в апокалипсисе? Ангел смерти слетел с неба в конце времён, и судит людей: ты не холоден и не горяч! о, если бы ты был только холоден и горяч!
  Раньше я хоть и был жесток, но нечто во мне, влеклось к звёздам и музыке.
  Сознаюсь, что порой мне хотелось разорвать свою плоть, и другим помочь сделать это, и слиться с музыкой, звёздами..
  Я мог лежать в комнатной ночи, слушать Бетховена и мастурбировать на красоту.
  Мне не нужен был человек, понимаете? Вы считаете это извращением?
  А может извращенцы те, кто готов испытывать оргазм лишь от грубой близости с человеком, от всей этой половой мерзости, словно кто-то заблудился в болоте древнем, среди ночи, и хлюпает, несчастный, увязая всё больше, безнадёжно, пока не затихнет, и над глазами не плеснёт, сомкнувшись, ночь, и какой-то белый цветок, похожий на женскую ладонь, не затмит тебе дыхание, прильнув к устам: судорожный глоток ладони, цветка... нечем дышать; и вновь, первородная тьма, и звезда течёт над землёй...

  А почему нельзя до оргазма, до трепета на кончиках пальцев, слёз на глазах и матово занемевшего кончика языка, сразу наслаждаться - музыкой, звёздами, дождём?
  Вот музыка накрапывает на ночное окно. Камыши скрипок заколосились к звёздам... полоснуть бы смычком, по венам на запястье, в которых течёт звезда и нежность, и комната дивно бы просияла, в комнату вбежали бы мама и папа.. и замерли бы перед чудом.

  Да, я насиловал, убивал, грабил, отвергал бога.. смешно, но я бы мог быть прилежным учеником в школе маркиза де Сада.
  Там тоже, вроде, желали совершенной свободы и наслаждения, бунта... пока не стали рабами и винтиками порока.
  Вот только в извращениях де Сада, любили богохульствовать, терзать плоть, и непременно все у него испытывали оргазм: они всё же стыдились, боролись со стыдом - распущенностью..юнцы!
  А у нас - все испытывали крик, душу свою извергали, в которую мы не верили: душой были перепачканы лица, руки, грудь.. Какой-то Мунковский крик в переулочках наших.
  Или вот ещё: как там у Достоевского? мы пустим по земле неслыханный разврат, всякого гения потушим в младенчестве!
  Вот мы и есть этот разврат...

  А вообще, знаете, Достоевский мне нравится. Даже приставленный ко мне следователь, чем-то напоминает мне Порфирия Пéтровича ( и откуда взялся этот болгарин в русском романе?)
  Сны у меня были похожие с Родей, и эпилог похож: такой же сладенький, человечный...
  А что, если человека ещё нет на земле?
  Мне снился странный сон: я был крылатым и нездешним прекрасным зверем, говорящем на нечеловеческом языке.
  Я рыскал по девственным болотам, лесам и опустевшим городам.
  Огромные, полуразрушенные небоскрёбы, были похожи на огарки свечей; по окнам, тёплым и блестящим воском, стекало солнце.
  Я охотился со своей стаей на странных и немощных существ: их лица и сердца заросли звёздами и травой.
  Мы говорили о них лишь в животной символике: птица, киска.. у них были лапы с когтями и бычьи шеи.
  Словно бы с человеческого существования, заживо содрали кожу, и ало просияла осень существования, веточки вен зашумели в тёмной слякоти низкого неба.

  По вечерам, сидя на скале-оскале синего окна, я слушал музыку сфер, обняв руками бледные крылья колен, как Демон Врубеля.
  Понимаете? Мир - рухнул, и мы были фуриями мёртвого бога, судящего мир после захода солнца в ночи.
  Я прекрасно сознавал порой, что цепь моего дружка Тёма, лезвие в моих пальцах - это лишь зеркальный блеск того животного шума и ярости, что мы видели в своих жертвах.
  Не считайте меня таким уж плохим, особенно вы, добрые христиане.
  Не потому ли вы так легко прощаете своих врагов, что со сладкой улыбкой сердца сознаёте, что когда настанет конец света, второе пришествие, и ночь, с лезвием синим вечера, падёт на мир, отрубив голову солнца, жутко покатившегося в траву и деревья... и вот тогда, появимся мы, фурии цепные бога, и будем судить, мучить всех тех, кто вас обижал, кто жил никчёмно и пусто... и многие из вас, добреньких, будут робко показывать пальцем на тех грешников, что в ужасе спрятался между вами, забился в шорохи пыльные улиц ночных.
  И вот тогда вы не выдержите того ада насилия, о которых читали в священных книгах своих, в которых кровь и насилие затмевают добро, и в ужасе отвращения, стыдясь себя, закроете глаза, но ангелы сделают веки ваши - прозрачными даже в раю! Сделают память прозрачной!

  Что-то пошло не так. Меня поймали, стали судить.. потом, помню, как в бреду: синяя и тёмная листва пульсаций кинематографических кадров, жестокость и насилие - нацелены мне в сердце, и я не могу моргнуть - держат веки, как Вию, блинн. Меня тошнит от себя и насилия. Надо мной ставят опыты.
  Потом, моя полупрозрачная рука в окне, словно оглушённая рыба в мутной синеве, плывёт куда-то... стукнется грустно о вечер, женский смех в темноте...
  Женский смех вечером, похож на оранжевый, сочный апельсин. И почему решили, что древо познания - яблоня?
  Как мне хотелось подержать прохладный рыжий женский смех в ладонях...Но жизнь кончилась.
  Помню, веточку грозы за окном, синюю, медленную листву осколков в воздухе, ангелов в белых халатах распахнутых крыльев.. помню своё падение, спелые вспышки фотоаппаратов.
  Казалось, что я лечу в тёмном пространстве космоса, и огромные, косматые солнца и звёзды, текут возле меня, сквозь меня..
  Неужели я умер? Что дальше, а?
  Бледным миражом расплескался в звёздной пустыне оазис манящий рая: у меня жена и ребеночек..
  Подхожу.. ребёнок, держится ручонками за тюремные решётки кроватки... наклоняюсь... боже! у него - моё лицо!
  Просыпаюсь в холодном поту... в камере, на полу: на губах - кровь. Всё тело - ломит.
  Меня избили и изнасиловали...
  Наверху, у стены, словно паук, с верхней койки ухмыляется здоровый, бородатый мужик, с книгой Достоевского в руках.

  Камера медленно отдаляется. Алекс стоит возле решётки утреннего окна. Играет 9 симфония Бетховена: в кадре - рука подростка на решётках, на звёздах прозрачных.
  Вот, руки уже нет - одни звёзды и город, девственно-прекрасный, безлюдный...
  Всё, снято! Хорошо сыграл. Да, можешь закурить.. Знаешь, завтра можем переснять, не уверен, что этот финал понравится зрителю.

  3 часть. ( Интервью главных героев романа Бёрджесса)

  Тём.

  - Что вы думаете о своей роли?

  - Сложно она мне далась. Знаете, как и Бёрджесс, я люблю поэта Перси Шелли, и вот представьте, каково мне было играть самого тупого и тёмного персонажа, надевшего маску Шелли, самого светлого и нежного среди поэтов, писавшего о свободе и изначальном добре человека... и вот, в этой маске, я врываюсь в дом писателя с его женой, избиваю их с дружками, и... насилую жену, причём самым жестоким образом - анально.
  Понимаю, эта бесплодность и бессмысленность истечения семени, жизни, в никуда, в kal, как бы сказал Алекс, нужна была режиссёру, дабы обыграть зеркально попытку гомосексуального насилия над Алексом в тюрьме: адова попытка восполнить поруганное вечно-женственное начало в мире, в том числе и Алексом, мной... его альтер эго.
  Я потом попросил прощения у актрисы и обнял её.

  - Многие женщины, прочитав роман, испытывали симпатию к Алексу, а не к вам, например, похожего на Дмитрия Карамазова.
  Не обидно?

  - Ну, если бы они прочитали мой дневник, они бы изменили мнение.
  Пусть музыку я и не слушал, как Алекс, но душа моя тянулась к звёздам, к музыке сфер.
  Чудесный символ: люди погрязли в пошлости и покое сытом, и слушают, ловят в космосе не сигналы далёких звёзд, не смотрят на звёзды... но слушают сигналы пошлых телепередач, словно Земля и не заселена..
  Мы ведь бунтовали против этой пошлости и жестокости общества, кто же знал, что в жесткости и бунте, мы стали такими же механическими, как и ловящие, глотающие пустоту со звёзд?
  Я ведь уже не получал удовольствия от жестокости, как наркоман, в последней стадии от наркотиков.

  Раздражали даже маленькие, ухмыляющиеся блеском вещички на полочке в том доме... и я их крушил, словно бы хотел изничтожить себя, но... с тёмного входа, с конца: убить эти вещи, сжечь ту звезду, всё к чертям, в kal!
  И тогда я стал понимать, что зло пытается просто бороться с собой во тьме и пороке, но подлинной тьмы, свободы - не находит, а новую тьму и свободу - создать уже бессильно.
  А я ведь тоже бунтовал, читал стихи, по ночам.. какие мог достать.
  Одного учителя избили как-то, и разорванные листы книги, зашумели в воздухе бледной и опавшей листвой Древа Жизни; листочки многие - в крови... осень, блинн.
  И вот я украдкой от Алекса спрятал парочку под куртку.

  Что меня всегда удивляло, как легко человеку привить симпатию к самым жестоким людям, сделав им лёгкую инъекцию зрительных мыслей о бунте, стремления к красоте и свободе, сомнению..
  А что, если всё это, ухмыляющаяся маска, достоевщинка? Что, если для них и музыка и любовь к животным и свободе, справедливости даже, как у иных политиков - лишь заготовка, материал для розжига ненависти к миру?
  Так иные порочные люди, в насилии любят "перчинку", чтобы жертва была девственной, была нежна и беззащитна как ребёнок.. и вот тогда они ласково так проводят ручкой по этой нежности... и рвут!
  Если они не чувствуют в себе эту красоту и нежность, пусть и другие не чувствуют! Я то это знаю, блинн.

  Знаете, я и сам не понял своего отношения к Алексу. Но что-то в нём есть.
  Может, перестав видеть даже во тьме колосок света, мы перестанем быть людьми?
  Но иногда кажется, что Алекс, это жестокий пейзаж какой-то далёкой и холодной планеты. Пейзаж инквизиции, Освенцима, бомбардировки Дрездена... только вырезанный в силуэте человека, и так уж вышло, что рука заплаканного ребёнка, что вырезала его, дрогнула, и захватила безымянный клочочек чего-то чистого: звезды над костром Джордано Бруно.. кувшинки музыкальной пластинки, покачивающейся на ряби разбитых и синих окон в разрушенном Дрездене.
  Как там у Шелли? Избыток зла порождает добро?
  Эх, хотелось бы верить... верить, что человек, блаженно и нечаянно, может вдруг начаться с улыбки вон той звезды, мелодии, глаз замученного животного.

  Хоть я и тёмный, и меня считают животным, но я то понял, что Алекс совершил несколько грехов из романов Достоевского: грех Ставрогина, с его насилием над девочкой, и грех Раскольникова, с убийством старушки.
  Когда мы сидели и пили молоко с дурью в баре, там заиграла музыка Бетховена, среди пошлости нас окружающей, и Алекс тогда сказал: словно птица прекрасная залетела в окно..
  Мои дружки тогда не обратили на это внимания, а я запомнил, запомнил и то, что ту старушку с кошками, мы называли - птицей.
  Это я уже потом понял, что Алекс влез в дом не просто к старушке, кормящей молочком кошек... а к обыкновенной Матери мира.
  Это поругание над вечно-женственным в романе, изъятие Женщины из мира - и привело к аду.
  Нет, Алекс не старушку тогда убил, а "птицу", музыку, душу свою убил, отрекшись от Бетховена.

  Писатель Александр ( Бёрджесс)

  - Некоторые заметили Набоковскую линию сюжета в романе. У него герой трансцендентно рушит 4 и 5 стену театра жизни, и персонаж встречается со своим создателем, писателем...

  - Вы правы, но не у каждого писателя это выливается в мучительный гештальт.
  Мою беременную жену однажды вечером изнасиловали 4 подонка...
  И вот я захотел, хоть на сцене романа, но встретиться с ними, увидеть, разделить страдание с моей женой..
  Скажу вам честно: когда я описывал, как подростки насилуют мою жену, и я это вижу... я заплакал, смял листок исписанный, словно смятую простыню, на которой лежала и плакала моя жена, и закричал на всю комнату, глядя в мёртвое, низкое небо потолка.

  - Как вы оцениваете фильм Кубрика?

  - Он снят без учёта последней главы. Это как снять ПиН Достоевского, без эпилога, с его сном о Трихинах, вселяющихся в людей.
  Как и Шелли, я верю в совершенствование человека, что зёрнышко света в нём может осветить тьму.
  Но американцы, видимо, хотели показать свой характер, наедине с жестокой действительностью. Что ж, они потом его показали и во Вьетнаме, и много где ещё.
  Знаете, есть в империях что-то от Алекса, от сверхчеловека Ницше: они слушают Бетховена, рождают Бетховена... и ставят себя выше других людей, творя насилие.
  Но империи в этом плане не так симпатичны, как Алекс, правда?

  - Какой смысл в названии романа?

  - Я выбирал между заводным и механическим: машинальная, не оглядывающаяся на себя мораль, слепо подчиняющаяся религии ли, государству, пороку, свободе... заведённая игрушка.
  Человек заведённый, взвинченный, но бесплодный, как искусственный, но яркий плод на Древе Жизни.
  Кроме того, Orang, в переводе с малайского - человек.
  Я ведь учил там детишек... у них и слово "обезьяна", произошло от этого слова.
  Я обыграл это в статуе поэта с чертами обезьяны, на площади пустой: никто не читает поэтов... искусство заброшено... земной шарик вращается вспять.

  - В романе есть тайная символика мужской потенции. Можете пояснить?

  - А, вы про "гульфики" и сквозную тему яичек?
  Алекс часто говорит на сленге о яйцах, их лишении; потом у меня дома мы кушаем яички, я называю его сыном, говорим о жене.. ( бедный Фрейд!), и потом, эти бедные, почти пасхальные яички в гнезде.. раздавленные.
  Символ прост: общество, наслаждающееся насилием даже над злом - нравственно кастрировано, бесплодно в той же мере, в какой мужской силы лишён насильник, лишён сексуальной и сердечной потенции: он пытается её восполнить сексуальной жестокостью; он уже лишён возможности творить, бунтовать, сомневаться... ему бы робкое чувство жизни удержать.

  Доктор Бродский.

  - Как думаете, удалось ли вам передать в своём образе, новое видение Великого Инквизитора Достоевского?
  По сути, банда Алекса, это ведь 4 брата Карамазовых?

  - Думаю, да. Хе-хе. У Достоевского, как и у нас, люди принесли к ногам Инквизитора свою свободу, только бы быть счастливыми и сытыми, но мы пошли дальше: мы можем назначать правду и грех, грешника, как и сегодняшние государства, можем создавать ручных Христов, из убийц, приторно улыбающихся со слезами на глазах, и потом отдавать их толпе на растерзание.
  У нас много Христов, на всех хватит!
  Человек ведь начинается там, где пролегает его выбор между добром и злом: ниточки звезды протянуты от запястий человека, к далёким созвездиям... Хотите посмотреть на это? а?
  Человек устал быть человеком, вот и передал выбор - нам.

  Мама и Папа

  - Скажите пару слов о проблеме отцов и детей. Почему Алекс таким стал?

  - Мир взрослых вычеркнут из пространства романа, в тональности бога, что умер, затих, отвернулся от ужаса мира, и ему не подчиняются, творя насилие и ад.
  Притяжения нравственного не стало, и дети, как малые планеты, грустно приподнялись над землёй, бессмысленно скитаясь в пространстве.
  Да и молоко с наркотиками, что пили мальчики - это ведь символ поруганного материнства. Почти змеиный яд в молоке Евы, которую обвила Змея.
  Бедный наш мальчик.. бедные дети!

  Мы их перестали понимать, слышать: у них свой сленг, свои трущобы ночных слов, в которые мы боимся заходить.
  Между чувствами, родителями, детьми, душою и телом - разверзлись тёмные пространства, что так пугают нас между звёзд и планет.
  Это наша вина, механической жизни взрослых, забывших в себе - детей.
  Простите, сложно говорить. Мы пожалуй пойдём...

  28

  3,9K