Рецензия на книгу

• 

  Kelderek20 мая 2019 г.

  Иллюзия баланса

  «Эйфория» - роман, на первый взгляд, вроде бы, довольно простой: любовный треугольник (Нелл – Фен - Бэнксон) плюс яркий эпизод из истории антропологии (давайте вспомним Маргарет Мид!), повод в очередной раз поговорить о том, сколь тонок слой цивилизации и как страсти сносят голову тем, кому по долгу службы надо бы быть трезвее мыслью, чем все остальные.

  Все это есть. И написано замечательно: технично, по последней моде.

  Но перечисление достоинств сродни наклеиванию ярлычков. Наклеил и можно забыть. Секс в Папуа - Новой Гвинее и его трагические последствия для науки и личной жизни. Антропологическое каноэ разбилось о быт. Такая интерпретация несколько упрощает содержание книги.

  О непростоте ее говорит уже название. Многие с легкостью использовали его для того, чтоб охарактеризовать книгу в целом. Эйфория – значит блестяще, замечательно. Сплошной позитив. Но сама Кинг, если исходить из контекста, настроена далеко не однозначно. Эйфория - не так хорошо, как кажется. Ложное чувство, когда чувствуешь, что ты все ухватил, что ты на грани открытия. Но, оказывается, дело обстоит иначе. То был момент ослепления, краткий всплеск эмоций.

  С романом Кинг та же история. Всякая попытка описать его содержание, несмотря на очевидность происходящего, оказывается бесплодной.

  Книга о любви? Вряд ли. Да и кто знает, что такое любовь? Взаимное трение двух тел? Секс умов? Нежность и забота? Феномен теряется в словах. Кинг очень точно выражает это бессилие слов в самом романе: язык затуманивает понимание.

  Пример перед вами. Чем больше я тут объясняю, тем менее очевидно в чем же суть романа заключается, проще прочитать. Но, опять же, кто поручится за верность читательского полевого исследования, основанного на одном только наблюдении? Антропологическая проблематика методологии исследования превращается в «Эйфории» в проблематику эстетическую. Родство понятно (роман исследует взаимопроникновение и взаимную перекличку науки и поэзии), это все разговор о нашей познавательной способности, о возможностях выйти за пределы субъективизма, за рамки очерченные культурой и воспитанием к самим вещам.

  Что собственно случилось в романе? Кинг, как мне кажется, оставляет читателю обширное пространство для интерпретаций. И берясь за истолкование, словно влезаешь в шкуру героев книги. Чтобы объяснить, тебе, как и им, нужно создать Схему. А она обедняет действительность.

  «Эйфорию» поэтому можно и прочесть как книгу, осуждающую опьянение схематизмом, независимо от того, рядится ли он в тогу классической научной догматики или тяготеет к поэтическим метафорам вина и хлеба, уводящим еще дальше, к евхаристии, к религиозной мистики бытия. Схема рождается в период псевдопрозрения, иллюзии понимания, в момент эйфории (здесь научный восторг мало чем отличается от поэтического).

  Впрочем, от этого есть лекарство, изложенное самой Нелл - учение о гипотетичности, релятивности, динамичности социальных исследований. Не стоит забывать прочтение истины как чего-то мозаичного, сложенного совокупными усилиями. Есть свои рекомендации и у Бэнксона: фактография должна быть эвристичной, любое описание должно пробуждать ассоциации – только тогда сухая картинка обретет плоть и кровь.

  Вот после таких долгих извиняющихся приступов можно, наконец, попытаться порассуждать о чем же книга.

  В самом абстрактном изводе, наверное, следует определить ее как роман о трех эгоистах, носителях великой индивидуалистической культуры Запада, людях, для которых их представление, их интерес, является определяющим. «Эйфория» - тоже своего рода Схема, роман идей, построенный как история людей, их воплощающих.

  Эгоисты тут, конечно, разного разлива.

  Один - Бэнксон, интроверт, человек в футляре. Благие порывы в наличии, но свершить ничего не дано. Хотя, как ни странно, его научные достижения оказываются в итоге наиболее впечатляющими. В его лице представлена реальная наука. Он – само воплощение интеллигентности.

  Другой, Фен, напротив, экстраверт, практик и прагматик. Естественное дитя природы, европейского захолустья, расположившегося на целом континенте, окультурившееся и теперь вновь стремящееся к корням, к одичанию. Меньше думать, больше жить. Без пяти минут наследник Куртца из «Сердца тьмы».

  Читателей не должен вводить в заблуждение ложный диккенсовский финт со стороны автора. Перед нами не та Нелл, не из «Лавки древностей» (литературная подсветка событий в романе видимо имеет немаловажное значение). Хотя, если читать по верхам, сложится как раз такое впечатление – не женщина, а комочек света, само всеприятие. Но это не так.

  И еще неизвестно, кто из всех троих страшнее. Скептик, агностик Бэнксон, агрессивный и завистливый Фен, или безразличная ко всем идеям, кроме своих, Нелл. Ее разрушительный по сути проект культурного экуменизма, ее неспособность довольствоваться чем-то одним, ее фатальная подслеповатость в отношениях с Феном, красноречиво подчеркнуты символической деталью – бесплодностью.

  Любя многое, будешь ли любить свое?

  Ведь «свое» - это узко, это бессмыслица. Нелл, говоря по старому, элементарно ветрена. Ее принципиальная невстраиваемость в изобретенную героями Схему - показатель скорее отрицательный, несмотря на то, что и Схема нехороша. Метафоры Эми Лоуэлл, Сапфо начала века, которыми она сопровождает последнее обращение к Бэнксону в своем дневнике, скорее обещание такого же относительно скоротечного брака, который сложился в реале у Маргарет Мид с Грегори Бейтсоном. Это видно, впрочем, уже по самому роману. Вокруг Нелл одни сплошные треугольники, и Бэнксону светит стать лишь еще одним их членом.

  Для легких дыханий мимолетная радость всегда ценнее окончательного спасения, а само спасение никогда не станет вечной радостью. Воспринимать Нелл как очередную погашенную мужской репрессивной цивилизацией женщину-искорку было бы большой ошибкой. Она и жертва, и мучитель, большой ребенок, перешедший от заплевывания платьев к заплевыванию чужих жизней. Самое трагичное в том, что она не понимает своей ошибки, которая коренится в этом нездоровом поиске цивилизационного баланса среди непоротых папуасских территорий. Да, она ученый в большей степени, чем ее коллеги-мужчины. Но практик, творец из нее никакой. Она не созидает. Она ищет уже готовое. Отталкивает то, что столетиями создавали другие. Готова схватиться за любое туземное решение проблемы, не понимая, что баланс цивилизации достигается за счет внутренних резервов, а не внешних заимствований. Туземная практика мужских и женских домов не способна решить проблему ее собственных треугольников.

  Нелл много дано, оттого с нее и спрос. Певец коммуникации, знаток экзотических обычаев и житейских практик, она категорически не замечает того что творится с ее мужем, Феном. Интерес к чужим племенам и неспособность разглядеть свои проблемы. Перед нами трагедия на грани анекдота про Фалеса: смотрела на звезды, упала в колодец.

  Можно сказать, что в этой ситуации она, чей образ выглядит невероятно привлекательно, не справляется с возложенной на саму себя культурной задачей быть термостатом происходящего.

  В итоге имеем на выходе неожиданно сложную книгу, в которой образ женщины лишен однозначного ореола «комсомолки, спортсменки и просто красавицы». Нелл – живая, она – сумма своих промахов, и в этом мало уступает Фену и Бэнксону. Она не приз, не заложница, она полноценная человеческая ошибка, живое воплощение эйфории.

  10

  752