Рецензия на книгу

• 

  Cuore10 мая 2019 г.

  Роман «Крепость» литературовед и писательница Майя Кучерская охарактеризовала так: «книга о вытеснении человека с совестью за пределы общества, прямым следствием чего становится уничтожение культуры, а значит — и жизни».

  Сразу важно заметить: писатель Алешковский – перво-наперво историк и археолог. В «Русский Букер» попадание монументальной «Крепостью» было не первое – ещё в начале девяностых писатель удачно засветился в его коротком списке со сборником рассказов, а в 2006 году попал в длинный список соседней премии «Большая книга» с романом «Рыба. История одной миграции» (и та же Майя Кучерская вновь всячески выдвигала Алешковского в лидеры, написав: «проза высочайшей пробы: каждая деталь звенит предельной достоверностью, каждый вздох героини чувствуешь и слышишь»), где вновь «звенела достоверностью» практически постоянная для писателя тема «лишнего человека». Почему это стоит отметить – пожалуй, для Русского Букера образца 2016 года первое место для такой книги как «Крепость» выглядело (привычно) спорным.

  По сюжету, главный герой «Крепости» - тоже археолог и историк, от которого ушла жена, с работы его подло уволили, а тут под руку попадается хитроватый чиновник, который хочет из местной исторической достопримечательности – остатков от былой крепости, так и зовущейся Крепость, - сделать что-то увеселительно-развлекательное, а чего земля пропадает-то. Дальнейшее развитие событий, по большому счёту, предугадать несложно – коса пойдёт на камень, человек с авоськой против махины, против которой не попрёшь, но приходится. Чиновники хотят сделать из крепости «веселенькую матрёшку», археолог не собирается уступать в сдаче крепости – и буквально один в поле воин, готовый кинуться на амбразуру, доходя в этом своём порыве до порой совершенных безумств и лёгкой идиотии. Здесь становится понятно, что герой и эта крепость – синонимы. Сам Алешковский действительно считает, что ничего боолее красивого, чем живущие собственной жизнью руины, не существует. Как ни крути, действительно - то, что происходит сейчас с историческими ценностями в России - это не просто хохмы из Живого Журнала Варламова, а реальная хтонь нашего настоящего. Готовые помогать соседям-французам, русские, кажется, сами позабыли о том, что и свое нужно беречь, а не разрушать, строя на месте древней церкви очередной ЖК. Чудовищно - и личный страх, впрочем, тоже - проснуться однажды и увидеть, что никаких памятников ушедших эпох нет и в помине. Пустота, застроенная типовыми многоэтажками, ирония судьбы - все продаётся и покупается. И тут можно процитировать немного и самого автора, в 2015 году утверждавшего - этот роман актуальнее, чем вам кажется.

  Города Деревска, где частично разворачивается действие романа, нет на карте России, но он будто списан с Торжка – и в действительности Деревской Пятиной, как рассказывает сам Алешковский, назывался реальнй район Новгородской земли, протянувшийся от Новгорода до Твери. Примечательно, как синонимичны романы «Крепость» и попавший в прошлом году в шорт-лист «Большой книги» роман смоленского писателя Олега Ермакова «Радуга и вереск» - историческая память как наследие через смешанные временные пласты, схожесть некоторых сцен, а также очевидное любование авторов камнями, хранящими память и явную любовь – ту самую, к стенам, которые видели и нашествие условных татаро-монгол, и польских войск, в общем, всего того, что от настоящего отделено кирпичной стеной времени. «Большую книгу» Ермаков, впрочем, не получил – хотя попадание в короткий список, вероятно, подчёркивает сохранившуюся и в 2018 году моду на подобные исторические экзерсисы.

  У Алешковского герой – классический «лишний человек», который идёт один против системы, и этот набивший оскомину оборот, пожалуй, выстреливает слишком «в лоб». Сам герой даже фамилию носит – Мальцов (да впрочем и у остальных персонажей не менее говорящие фамилии), он – такой вот маленький человек, но человек идейный, подкупить его нельзя, а что еще опаснее – окажется, что он потомок реально существующего монгольского хана Толуя, младшего сына Чингисхага. А значит, в этом «маленьком» человеке течёт великая кровь – и это оказывается, пожалуй, еще боолее «в лоб», чем можно было бы предположить – ведь подобную неподкупность и защиту своих идеалов по Алешковскому можно приписать только с какими-то оговорками и условиями из серии «а мой прадед Берлин брал, так что и я сейчас вам тут наваляю». При этом, помимо археологического бэкграунда, у Мальцова пишется исторический роман, тоже, разумеется, о Золотой Орде про жизнь одного такого же смелого воина, сына степей, с оружием в зубах и честью в сердце. И сравнение этих двух героев случается не в пользу Мальцова – между двумя персонажами сложно не провести параллель, однако ясно, что первый из них, при всех своих положительных исходных данных (принципиальность, неподкупность, служение делу) представляет собой образ совершенно отталкивающий – в некоторых сценах можно наблюдать вместо героя-супермена то откровенное хамло, то истерика-невротика, а проблемы Мальцов и вовсе решает очень традиционно – «свернув голову бутылке водки». Предательница-жена уже не выглядит такой предательницей, а сволочь-начальник, буквально убивший все дорогие сердцу Мальцова раскопки и халатно относящийся к реальным археологическим находкам, не выглядит сволочью – ведь и в самом деле такого как Мальцов еще нужно смочь стерпеть.

  По задумке археолога (и писателя, но здесь всё-таки очевиднее первое) Алешковского, до сути героев так же, как и на раскопках артефактов, нужно докапываться, продираясь сквозь слои буквенных конструкций – это непростой труд для этого почти шестисотстраничного романа, писавшегося без малого шесть лет. Описания природы, столь же бесконечные, как у того же Ермакова, бесконечные детали, мелочи, бытоописание доордынской Руси, бесконечная рефлексия, порой, кажется, принадлежащая едва ли герою, скорее самому автору – и при этой шаткой и валкой конструкции, совершенно скомканный финал, подчеркивающий, впрочем, тезис – крепости в итоге объединяются в единую систему укреплений.

  И это, к сожалению, еще более «в лоб», чем следовало бы.

  23

  489