Рецензия на книгу

• 

  Scout_Alice12 апреля 2019 г.

  Каждая прочитанная книга Исигуро для меня оказывается лучше предыдущей. Его английский-преанглийский «Остаток дня» мне в общем и целом понравился, но не настолько, чтобы продолжать знакомство. Потом волею судеб и LL-игр мне в руки попал роман «Не отпускай меня», и пусть не раз и не два я слышала, какая эта книга нудная – ничуть не бывало: прекрасная, размеренная книга, внезапно из английского романа взросления превращающаяся в антиутопию. И вот – «Художник зыбкого мира».

  Текст романа вполне соответствует поэтичному названию: тонкий, играющий полутонами, полупрозрачный, как шелковое кимоно с затейливой вышивкой. Поначалу впечатление складывается отнюдь не такое восторженное. На мой взгляд, не сразу удается привыкнуть к авторской манере скачками перемещаться во времени, но в конечном счете именно благодаря этому создается эффект настоящего, а не искусственного монолога, потока воспоминаний. Кажется, тема памяти занимает Исигуро в немалой степени: она играла всеми красками и в «Остатке дня» и в «Художнике…», а в «Погребенном великане», как я слышала, вообще является основной. В этом романе память личная переплетается с памятью народной и исторической, порой вступая с ними в противоречие.

  Дальше...

  Понемногу проникаясь симпатией к главному герою, все сильнее чувствуешь его боль, горечь, разочарование, недоумение… Это последнее, наверное, самое яркое ощущение, и именно за это чувство герой нравится мне больше всего при всех его вполне простительных «чудинках». Головой он, может, и понимает, что вокруг него происходит, с трудом и скрипом постигает это странное стремление отречься от прошлого, но не сердцем. Когда вокруг то и дело совершаются покаянные самоубийства, дочери более или менее явно дают понять, что не мешало бы принять превентивные меры, дабы избежать недоразумений с будущими родственниками, друзья и коллеги отрекаются, Мацуо Оно продолжает стоять на своем. Нет, он, конечно, не призывает вновь бросаться в кровопролитные завоевательные походы, но и не отказывается от себя прежнего, не пытается вымарать свои ошибки, словно это могло бы что-то изменить. Ради блага младшей дочери и ему приходится отчасти поступиться своими принципами, а кается он во время смотрин совершенно искренне, но и это покаяние не проистекает от отречения, оно, напротив, следует за полным принятием и признанием. Такие люди, как Мацуо, наверное, никогда не стали бы заниматься переименованием городов и улиц.

  Вся творческая жизнь этого художника как открытая книга, первый и последний его шаги на этом пути были честными, а мотивы чистыми, хотя и не лишенными честолюбия, но без этого вряд ли может состоятся хотя бы одна выдающаяся личность. От эстетики зыбкого мира он перешел к картинам-агиткам, и все потому что не хотел изменять себе. Собственно тема творчества занимает в романе такое же место, как и тема памяти. Любопытно в этом смысле наблюдать за героем в обеих ипостасях – ученика и учителя. Кажется, тот же путь проходит любой настоящий мастер: восторг и почитание сменяются сомнением и поиском, а затем отречением, из которого рождается нечто новое – закручивается новый виток.

  Сюжет незамысловат и временами автор нагнетает атмосферу недоговорками больше, чем следовало бы. Где-то в середине романа у меня появилось смутное подозрение, что ГГ в молодости был едва ли не нацистским преступником, судя по тому, что окружало его в настоящем и какие претензии предъявляла ему семья. Удивительно все-таки, как в одном народе сочетается страстное стремление искать прощения и невероятное умение все поскорее стереть из памяти. В этом смысле показателен финальный разговор Мацуо со старшей дочерью. Что это было? Все это время они друг друга не понимали? Вернее, получается, не понимали друг друга герой и весь остальной мир. Художник настолько оторван от реальности, что не мог оценить истинное место себя и своего искусства? Может, к моменту завершения повествования всем просто стало удобно все забыть?

  Определенно, теперь мне не миновать «Погребенного великана».

  29

  677