Рецензия на книгу

• 

  Kelderek11 марта 2019 г.

  Смерть и возрождение Рождества

  Зима – время минимализма скучного пейзажа и снеговых забав. Амбивалентное время, как, впрочем, и всякое другое. Земля обнажена и одновременно укутана. В доме стоит холод и веет теплом семейного очага, разведенного невесть когда и кем, да так и непотухшего, несмотря на усилия многочисленных поколений. В безмолвии, разлуке, безразличии, лжи, взаимном неприятии, фальшивой памяти, в несправедливых обвинениях, вялых перепалках – все равно семья остается семьей.

  Центральное событие романа – Рождество. Опять странное сближение. Это посреди белой смерти-то…

  Почему именно оно? Потому что Рождество своего рода зияние, портал в годовой круговерти. Через него в сей день вливается прошлое и будущее. Портал вечности. Каждый год интрига, даже если сам не следишь, – откроется или нет? Случится ли чудо?

  В «Зиме» чудо случается. И дело не в том, что к постаревшей Софии ( с малых лет послушная девочка, большие надежды), современной инкарнации Скруджа, слетаются духи Рождества, начиная аж с 1961 года, когда она предательски сбежала на фильм с Элвисом.

  Семья съезжается. Правда, не все планировались. Происходит воссоединение. Не в общепринятом смысле (пожрали за общим столом, попили, попели, обменялись свитерами с оленями и разругались до следующего съезда), а по-настоящему.

  Что у них общего? Не елка, не индейка (или что они там еще едят в Рождество?). Биография, возможность установить откуда пришли. Но без света не разберешь, что да как. Поэтому с сынком Артуром (он же Арт, сокращенно «искусство»), к престарелой прижимистой мамаше, чья жизнь кончилась особняком в стиле мисс Хэвишем, едет случайная девушка – Люкс. Свет-душа девица, случайно оказавшаяся на непраздничном празднике Рождества, высвечивает все то, что долгие годы витало где-то по темным закоулкам воспоминаний. Старая добрая семья становится похожа сама на себя хоть в какой-то степени.

  В этой рождественской истории не было бы ничего такого, если б не необычность строения самого рассказа, главная цель которого перепеть рождественский канон на модернистский, а не романтико-реалистический лад. От старого Рождества, заливающегося колокольным звоном, остался один призрак.

  С ним в былые времена вообще творился абсурд: ребенок в яслях, странная идея любить всех только в этот праздник, а не каждый день (что удивляет Люкс), поздравлять с Рождеством, а не жить в нем. А вот извольте, опробуйте безобманное, настоящее празднество, вырастающее из самого хода жизни.

  Здесь стоит сразу сказать, что чтение «Зимы», этой очередной рождественской песни, для отечественного читателя будет представлять определенную сложность. Проблема в том, что у нас рождественская традиция и вправду умерла. То есть не на словах, как коммунизм, роман и рыцарство, а по существу.

  Поэтому роман Смит, обрисовывающий ситуацию умирания перехода праздника в призрачное состояние, будет не вполне понятен. Мы – люди пасхальные. Нас интересует конец, а не начало, плоды, а не завязь, слава торжествующего страдания, а не умильное обещание будущей радости. Поэтому мы глухи к гимновому рождественскому перемигиванию, идущему через весь текст.

  Но вернемся к смерти. Умерло не только Рождество. Многое умерло, для того, чтоб что-то родилось. Обветшало, истрепалось. Перешло в раздел «призраки» (Трамп, блог Артура). На какой-то момент показалось, что умерла впечатлительность. Все стало слишком головным, рациональным, даже дом, в котором поселилась София. Но это на какой-то момент. Пришел черед и головы. «Дом головы» стал домом «без понятия».

  Ему на смену - новый старый идеал, путь всех устремлений: «мы все участники регаты», «зрители и лицедеи сами». Жизнь - одна история. Весь мир - театр. Природа-искусство. Признать, обняться – тогда заживем.

  Зима. Но память оживает, и мы вместе с героями возвращаемся, к тому, что лишь чуток задремало под снегом лет. А тогда все жило и пело. Эхо Рождества звучало и летом, и осенью.

  Картинка из прошлого - антивоенная демонстрация против военных баз и ядерного оружия вернула меня самого в туманные дни детства, когда с экрана черно-белого телевизора о ней рассказывали Владимир Дунаев («Сегодня в мире») или Александр Бовин («Международная панорама»).

  Все было не так, как привыкли считать теперь. София выглядит слишком трезвомыслящей, слишком рациональной. Однако, это взгляд по верхам. Ведь у нее была минута «той любви, которой больше нет», а у ее сестры, Айрис, проскакавшей с лозунгами протеста по городам и годам - нет.

  Есть жизнь, а есть официальная версия случившегося, удобная, транспортабельная. Есть знание реальное, укорененное в целостности бытия, а есть фактография, псевдознание («Гугл в помощь»). Мир нуждается сейчас в первом, как раньше он нуждался в любви. Ведь это такое знание, которое относится не к сфере информации и статистики, а к области человеческих состояний. Отыскать любой факт легко. Но разве в этом дело? Мертвые знаки лишь уводят от сути. В область слов, точной фонетической и графической имитации того, чего не было. И мы вновь возвращаемся к идее ценности невыразимого, зияющего прорехой в круглой дурости твердо установленных фактов

  Нет слов, написана «Зима», также блестяще, как и «Осень».

  Но вот загвоздка, в сравнении с предыдущей книгой, Смит не удалось сказать ничего нового. Более того, идет явная работа в соответствие с найденной золотой формулой повествования. Та же зыбкая паутина воспоминаний, вновь мужчина постарше – гуру и учитель женщины, языковые игры, забытая история Англии – на лицо премилая, ужасная внутри, очередная забытая художница - ключ к идейному содержанию романа («Хорошо иметь множество отверстий. Тогда все чего не можешь выразить, будет просто вытекать наружу»).

  Романный квартет Смит в итоге начинает напоминать какую-нибудь ежегодную, сезонную игровую линейку (FIFA 17, FIFA 18, FIFA 19). Принципиальных различий минимум, лишь подкручивают что-то в графике и составах.

  В «Зиме» мы наблюдаем такое же чисто сезонное обновление.

  Но и это не все. Очевидным становится противоречие между философией конкретности жизни, озвучиваемой в романе, и каким-то обилием общих, абстрактных утверждений и вычищенных до блеска штампа картинок протеста, «премудростей» современных интеллектуалов.

  Есть опасение, что автор, начавший цикл так хорошо, уже готов свалится в сестринскую могилу современной романной пошлости (память памяти, «за нашу и вашу свободу», гуманизм для ежедневного употребления), из которой Смит уже не вытащит никакая верткость письма, гиперссылки на классику (Шекспир, Диккенс) и приступы остроумия.

  12

  791