Рецензия на книгу
Роман с кокаином
М. Агеев
laonov20 февраля 2019 г.Над пропастью в ночи (рецензия-статья)
Часть 1.
Биография этого романа, похожа на удивительный и неизданный роман Набокова.
Известно, что анонимно вышедший в 1934 г. "Роман с кокаином", стал приписываться Набокову.
Вторая волна этой версии, ещё более сильная, произошла в переиздании романа во Франции в 1983.
Вера Набокова возразила на это: мол, Набоков никогда не был в Москве, где происходит роман, и у него всегда был чистый, русский, петербургский язык, в отличие от местами грубоватого языка Агеева.
Ну, Набоков много где не был, о чём виртуозно писал: не был он на планете "Антитерра" из его романа "Ада"; не был он и в России 3000 г., где на самом деле разворачивается разворачивается сюрреалистический сюжет "Приглашения на казнь".
А что до стилистики, то Набоков мог запросто сымитировать стиль не то что московского юноши кокаиниста, но и стиль проститутки времён Флобера, и даже стиль его любимого Достоевского, что он делал не единожды в "Даре" и "Отчаянии" ( к слову, американский писатель Джон Апдайк, восхищавшийся романом Агеева, видел в нём эксцентричную точность как раз Набокова)Набоков, с его страстью к мистификации, не раз разыгрывающий литературную публику, то представив в издательство первую часть перевода удивительной пьесы некой писательницы Вивиани, то выдавая себя за поэта Василия Шишкова, разыгрывая восхитившегося этим новым и дивным поэтом, критика Адамовича, который терпеть не мог творчество Набокова.
Литературовед Струве высказал прелестную мысль, что Набоков анонимно опубликовал "Роман с Кокаином", словно бросил в синее море литературы, бутылку с таинственной рукописью в ней: к каким другим берегам времён, прибьёт эту бутылку? Кто прочитает, разгадает эту рукопись?
Перекличек с Набоковым и правда очень много даже в тексте.
Кто читал "Подвиг" Набокова, сразу увидит это. Например, нежная Сонечка, в столь нежной пижаме, босиком, вошедшая в комнату героя Подвига, чьё имя пьяно намекает на лермонтовского Вадима, героя "романа с Кокаином", похожа на милую Сонечку из романа Агеева, тоже вошедшую в комнату к Вадиму ( у Сонечки Набокова - были чёрные глаза. У Сонечки Агеева - синие, словно бы герой Агеева зажёг свет глаз, и утро засинело в окна, ласковым, юным лицом прислонившись к стеклу).Вадим у Агеева и Мартын у Набокова, равно потеряли отца в юности. У них имеются почти одинаковые, разухабистые друзья-близнецы: Яг у Вадима, и Дарвин у Мартына.
Ещё более поразительная перекличка с Набоковым в моменте романа Агеева, где юный Вадим любил играть в такую пикантную игру: он проходил вечером по тротуару бульвара, словно бы маня ресничным пальчиком, женщин, инфернально улыбаясь им и смотря на их реакцию: подходил он только к тем женщинам, которые ответили ему сладострастной и тёмной улыбкой глаз.
Иной раз улыбались сразу две женщины, уходя в разные стороны, так что, несчастному юнцу приходилось метаться между женщинами на манер Каштанки.
Это напоминает рассказ Набокова - Сказка.
Робкий молодой человек, садился в трамвай, со стороны тротуара, и ехал на работу, наблюдая за женщинами и набирая себе гарем.
Агеев развил эту мысль: он не взглядом шёл по тротуару, но буквально шёл, набирая себе "гарем".
Кроме того, чёрт, в образе женщины, явившийся герою Сказки, перешёл в героя романа Агеева, с той лишь разницей, что у юноши "хвостик" был с другой стороны... А если серьёзно, то тема чёрта а-ля Достоевский, вспыхнет в романе с удивительной и тайной силой. Но об этом позже.Всё это конечно интересно, но на самом деле, всё было ещё интереснее: сама жизнь, невзначай, то ли завидуя, то ли нет, подстроилась по стиль Набокова.
В эмигрантское издательство в Париже, поступил безымянный "Роман с кокаином".
Сотрудницу этого издательства, с которой, кстати, мог быть знаком и Набоков, Лидию Червинскую, в 1935 г. дали задание найти этого таинственного автора: рукопись была отправлена из Стамбула, где Лидии были родственники.
Лидия отправилась в Стамбул.
Блуждая по опьяневшим от солнца и пряностей, улочкам, она подошла к дому, указанному в адресе; и какого же было её изумление! Это был дом для умалишённых!
Встретил её красивый и стройный молодой человек с каштановыми волосами: он страдал галлюцинациями и у него тряслись руки: как он пояснил, после случая, когда он убил красноармейца. ( к слову, если верить вымышленной биографии Набокова в том же Подвиге, то это же сделал и юный Набоков в Крыму).Лидия вытащила несчастного красавца из клиники, пристроила его в книжную лавку своего отца, и... сделала его своим любовником.
В дальнейшем, она потеряла загранпаспорт Агеева, парагвайский, данный ей для продления, что усугубило судьбу писателя.
Забавно: родина кокаина, с дивными галлюцинациями пейзажей, с разноцветными цветами и порхающими между ними, радужными мотыльками, сладостно щуря свои бархатистые крылья, роняя с них пьяную пыльцу, которой дышат сказочные птицы, ветер и цветы, должно быть, казалась Агееву сущим раем, куда его почему-то не пустили ( к слову, очередной сюжет Набокова, уже использованный с писателем из "Машеньки")
В конце жизни, Лидия говорила, несколько путаясь в показаниях, словно бы надышавшись такими уже близкими звёздами на небе, что Агеев, т.е., Марк Леви, был советским агентом и вернулся в Советский союз.
Разумеется, этому бреду по прежнему очаровательной старушки, не поверили, да и все её слова многие сочли за предсмертные галлюцинации ( с точки зрения стиля, было бы просто волшебно, чтобы старушка, в бреду, на смертном ложе, обмолвилась о неком чердаке в Турции, Армении ли, где сокрыты удивительной красоты романы, пьесы и рассказы Агеева, ещё неведомые миру..)Вскоре после её смерти, в записях стамбульского раввината, за 25 Севата 5696 г., сообщалось, что в больнице умер мужчина с именем Марк Леви, и похоронен в общей могиле для бедняков, где сейчас проходит стамбульская автострада: набоковски прозрачно и пьяно в тёмном воздухе мелькают ртутные шарики серебряных вечерних фонарей, разбиваясь о бледную скорость призрачно протянутой к ним руки из накренившегося, улыбчивого, чуточку сошедшего с ума, пейзажа, приоткрытого окошка машины.
Этот нереальный, психоделический год смерти писателя, похож на грустную , осиротевшую галлюцинацию, оставшуюся зачем-то жить после смерти человека, в котором она так счастливо жила.
На самом деле это было 18 февраля 1936 г..
Жизнь, в очередной раз, чеширски светло улыбнулась страницами книги, по-женски насладившись эффектом: мол, всё выяснилось!
И ненавязчиво подкинула новый сюжетец, открыв свои карты и тайну.
Набоков к этому времени уже умер, так что, возможно, его душа, была соучастницей дальнейшей мистификации жизни.Обнаруживаются советские документы, в которых говорится, что в 1942 г., фактически, после своей смерти, Марк Леви, подобно душе, был выслан из Турции, перебравшись в политический лимб того времени - Советский союз, в армянский Ленинакан, позже ставший трагический известным на весь мир своим ужасным землетрясением.
Так, Марк Леви, словно бы замкнул некий набоковский узор "Романа с кокаином" и "Подвига", в котором ГГ., утратив свою милую Россию, мечтал в неё вернуться по той сказочной тропинке в лесу, которая была на картине над его кроваткой ещё в детстве.
Умер Марк Леви 5 августа 1973 г. Интересно отметить, что именно 5-м августа, отмечено вступление вымышленного доктора философии, Джона Рэйя, к роману "Лолита".
Где-то в Парагвае, в этот вечерний миг, над синими глазами цветов, в воздухе вспыхнула прекрасная бабочка, роняя лёгкие звёзды со своего крыла на счастливые лица уединившихся влюблённых.Часть 2.
Возможно, именно в этом удивительном романе впервые произошла литературная встреча Набокова и Достоевского; более того, их долгожданное примирение: если бы эти мучительно близкие друг другу гении написали вместе роман, на манер Ильфа и Петрова, ( ох, какие бы дивные ссоры и разговоры на повышенных тонах слышались за закрытыми дверями ночной комнаты, тревожа соседей!), они бы написали именно "Роман с кокаином".
Скажу больше: этот роман опередил по глубине чисто русской пронзительности и экзистенциальной сорванности бесприютных чувств - "Тошноту" Сартра, и во многом подавил "Постороннего" Камю, дополнив его, соединив произведения Сартра и Камю."Роман с кокаином" - арлекинический витраж русской литературы, в которой мерцают прозрачной и сочной радужью крылышек стрекозы, чувства Достоевского и Набокова, Толстого и Гоголя, Чехова и Бунина, Булгакова и Газданова.
Да, на рубеже веков, у осыпающегося кратера и жерла эпохи и искусства, порою трагически вспыхивают удивительные, одинокие цветы, обречённые, запоздалые, преломляющие в своём творчестве всю сумму былого размаха сияния красоты и муки.
Такими трагическими цветами искусства был Борис Поплавский, замечательный поэт и писатель эмиграции, кокаинист, покончивший с собой, засунув голову в духовку; юная поэтесса Ника Турбина, выбросившаяся из окна, прекрасная испанская поэтесса Адриана Ностра, покончившая с собою в такси: таксист долго ещё не знал, что возит с собою по ночному Мадриду мёртвую женщину со счастливой улыбкой на губах, сжимающей томик стихов Лорки.
Мы привыкли, что человечеству и миру протягивают вечность на дрожащих ладонях страниц - гении, высокой души и судьбы, люди, но порой мы бессознательно эстетически брезгуем и не доверяем тому незаметному подвигу духа, когда маленький человек а-ля Достоевский, униженный и оскорблённый, робко... нет, не протягивает своего первенца сердца, человечеству, но словно несчастная мать, в муках родившая прекрасного ребёнка, со слезами на глазах, нежно поцеловав его в лобик перед прощанием, оставляет его возле счастливого дома со светлым окошком.В некоторой мере, это новые записки из подполья... нежного и мучительного возраста, написанные об одном из самых немыслимых и экзистенциальных существ на планете - о подростке.
Да, этот возраст - как эксперимент бога, репетиция не то ада, не то рая: за закрытыми дверями этого возраста свершается страшное - жизнь.
Центробежная сила души подростка, выбрасывает нежнейшие чувства в вязкую и бледную тьму телесного, а центросмесительная - прижимает и расплющивает сердце, о звёзды и космос в душе.
Человек теряет границы между телом и душой, на миг не веря в них, между чувством и чувствительностью.
Алая, тёплая ложечка сердца, тихо размешивает кофе с молоком - душу и тело.
В этом возрасте - вся тайна мира.
Кажется, что ещё чуть-чуть, и в любви ли, в отчаянии ли, в предательстве ли - сбудется некая долгожданная истина, или же весь мир сорвётся к чертям!Ах, первая влюблённость, эти нежнейшие подснежники сердца, прорастающие сквозь трепетную белизну наших тел к самым звёздам!
Несёмся с любимой в карете, счастливый снег, словно чуточку пьяный, как и ты; она - счастлива, хочет отблагодарить, подарить тебе свои губы и сердце, словно бы замкнув своё счастье, миром, желая дотронуться до него, раствориться в нём, отдав себя всю - любимому, растаяв в его объятиях, как снег тает на губах и тёплых словах: скорее бы добраться до сердца его, до счастья!
И что же? Мальчишка заражает сифилисом эту юную, трепетную душу: поруганные, измятые подснежники глаз и ладоней на грязном снегу тёмной шубки в ночи.
Возможно даже, у неё жизнь пойдёт к чёрту и она станет проституткой.
Внимательный читатель подметит, мрачную, экзистенциальную перекличку с Записками из подполья: они начинались так: "Я человек больной... злой человек". Агеев прозрачную природу "болезни и зла", сделал зримой.
А как пронзительно ГГ. описывает уход этой хрупкой, ещё счастливой фигурки в ночь и тихий снежок!
Агеев описывает это как Достоевский 20-го века: его душа бежит за её спиной, как бежал убитый горем старик за гробом своего милого друга в холодную и дождливую осень в "Бедных людях".
Бедные люди? Георгий Иванов как-то заметил, что это лишь грустная тавтология.К слову, имя ГГ. - Масленников, что смутно отсылает нас уже к Толстому с его "Воскресением", где ГГ. соблазнил Катюшу Маслову, после чего она пошла по неверной дороге, став проституткой, и однажды ему пришлось присутствовать на её суде: сделал вид, что не узнал её.
Таким образом, дальнейшие события в романе Агеева - ссылка судьбы, Вадима Масленникова в звёздно мерцнувший в ночи снег кокаина, на дно и ад жизни, за которой покорно следует - тело, искупая свой грех ( тело тоже сначала не узнаёт несчастную душу на "суде совести").
Печальный символизм в начале романа мерцающего в ночи снега, поруганной любви, блаженного запах женщины, кокаина и сифилиса, как безносого образа смерти, Танатоса, на самом деле делает роман - спиритуалистической трагедией неосуществимости души и любви на земле - человека.Более того, это роман вовсе не о подростке и его метаниях, заблуждениях, описанных изумительным языком; нет, это экзистенциальный роман о Подростке Достоевского в 20 веке, также ищущего отца, которого нет, бога, которого нет.
Это роман о мучительной раскрылённости тела и души в невесомом сумраке женского лона самой жизни: мужское и женское, чувственное и чувствительное, равно мерцают в каждом человеке, и всё безумие, трагедия мира в том, что мы не умеем их примирить, жертвуя чем-то одним: словно на качелях, они уносят сердце то к звёздам, то возвращают с силой обратно в ад земной, тогда как этот замкнутый круг, лишь сверкнувшая ступенька воздуха, по которой нам ещё нечем пойти дальше.
Агеев пишет: женщина ищет в любимом - мужчину, т.е., почти по Ницше, то, что ей самой не хватает: она желает некой андрогинной целостности в любви, восполнив нечто в себе.
Любя мужчину, она любит уже некое воссоединённое, двойственное существо.
А мужчина, в любимой ищет - человека; все прочие для него - лишь женщины; для женщины в любви, все остальные - просто люди.
Но у женщины, в отличие от мужчины, чувственность и чувствительность, душевность - мучительно и пророчески слиты, в ней уже изначально восполнено качество "человека", к тому же , в любви женщина всегда чуточку теряет себя, роскошно делясь с собой, питая собой мужчину, даря ему свою вечность и тайну.
Мужчина же, словно вечный Диоген, ищет с фонарём среди дня - человека: в мужчинах и женщинах, мучительно ищет...
Именно мужчина желает заполнить поцелуями, пороком вообще - пустоту и недостаток слов и поступков.
Он не чувствует ответственности за то, что делает его чувственность, в отличие от женщины, которая этим и самый порок окружает душой, окрыляя его, даже в пороке имея возможность нечто вечное для мира и любимого.
Фактически, Агеев углубляется в метафизику гендерного сумасшествия, доведённого до неравенства абсолютного противопоставления, как стоящего перед зеркалом одинокого и голого человека в ночи.
Так, Агеев описывает мужчину, соблазняющего женщин, занимающегося сексом с ними даже в подворотне. И что?
Он для всех от этого - мужчина с большой буквы! ( сказал бы с какой буквы...)
А если бы так поступила женщина, соблазняя мужчин, нежно насилуя их в подворотне? Кем бы она была для большинства? Проституткой...( в романе дивно и смутно ощущается некий вывих экстаза почти индийских перевоплощений, застрявших на полпути к "телу", сумеречный лимб метаний между мужским началом и женским, и, как следствие, некая проституция души, заблудшей среди миров, отдающей себя телам бесприютным в ночи: пока ещё, женским телам...)Интересно, что именно в этой направленности я размышлял за неделю примерно до чтения книги: славно, когда искусство, отбрасывает на нас солнечных зайчиков, протягивает к нам руку сквозь синеву времени и ведёт в неизведанное)
Например, Агеев пишет, что мужчина, изменив любимой, не мучаясь совестью, "чистенький" во всех отношениях, может прийти на свидание к ней: у него, как и у древнего человека, полушария чувственности и чувствительности, почти не сообщаются друг с другом, что наводит на мысль об этической инфантильности и даже отсталости мужчин ( в общем).
У женщины всё иначе: в ней душа и тело, чувствительность и чувственность, пророчески слиты.
Как во вселенной Достоевского, тронутое крыло мотылька в бытие чувствительности, может мгновенно спровоцировать ураган на другом конце сердца, света, в мире чувственности, и наоборот.
Для неё мир и она - мучительно и сладостно цельны, отсюда и бессознательное, материнское или же любовное чувство ответственности за красоту мира, природы, любимого.
Я бы даже сказал, что у женщины тело находится в душе, как смутно предполагал Джордано Бруно о человеке вообще, и потому сияющая, почти зримая атмосфера её нежности и грации чувств и движений тела, буквально овеивают её, ласково вспыхивая на кончиках пальцев.
У мужчин же, душа находится... ну, допустим, в теле, которую он смутно ощущает, сомневаясь в ней, он вечно ищет её в искусстве и любви, и нуждается в её постоянном подтверждении в акте секса, в противоположность женщине, которая ищет подтверждения не душе, но любви - она для неё стала душой, уже дано кокетливо и властно покидающей тело.Фактически мы видим в романе трагедию и невозможность рождения в мир - мужской души, её мучительный, спиритуалистический гомосексуализм, подавляющий в себе вечно-женственное начало, тоскующее по женщине и красоте уже внешней, включая искусство: отсюда и тёмная страсть к творчеству у ГГ. - это его роман с душой.
Так, этой красотой в лимбе и мучительном коконе юного возраста, стала милая Соня, София - мистическая и взрослая, интеллектуальная красота, как сказал бы Шелли.
Хочется добавить, что в прелестнейших главах о Соне, Агеев дивно обыгрывает онегинскую тему, особенно в случае с её письмом.
Мы видим здесь печальный апокриф Татьяны Лариной 20-го века.
Соня - замужем: она другому отдана... и что же?
Она счастлива? Нет. Ещё Розанов заметил, что даже Достоевский, восхищаясь этим выбором Татьяны, не увидел и не понял горя женщины в ней, среди холодных и тупых тётушек, среди смеха детей... а она? А её счастье и дети?
И вот, Соня, Татьяна, желает изменить своему мужу с совсем ещё мальчиком, нежным, мечтательным.. но в ком, где-то в уголке души, есть что-то байроническое, циничное в своей мёртвой рефлексии.Да, мы видим долгожданную сцену измены Татьяны, наконец-то переспавшую с Онегиным.
И что же? Счастлива ли она? Неужели наш новый Онегин опять будет отвергнут и также ввергнут в ссылку судьбы и странствие духа по вычеркнутым главам жизни?
Отпадение Вадима от Сони-Софии, это отпадение, грехопадение мужчины от вечно-женственного в мире и в себе, что приводит не только к спиритуалистическому гомосексуализму питания мужчины, только мужским, собой, но и приводит к жестокому поиска себя в мире, сквозь кровь метаний, насилия революций и войн ( муки рождения).
Без Софии, мужское начало - неполноценно, и потому оно желает нарочито доказать, проявить себя в мистер-хайдовой жестокости насилия и подчинения.
Вадим обречён без Сони ( Софии), как обречён и Онегин без Татьяны, обречён на нищенство духа, подполье и ссылку судьбы.
По сути, падение Онегина перед Татьяной на колени в конце Пушкинского романа, у Агеева отражено в экзистенциальном падении мужчины перед поруганной женственностью мира как таковой( скрытый феминизм романа).
Это и заражённая сифилисом Зиночка, и нежная Соня, и многие другие: сюрреалистический ад дна кокаиновой зависимости - это душа поверженная, затихшая в муке у прохладных колен вечной женственности - души мира.Во встречах с Соней, в романе ярко вспыхивает экзотический Эрос символики: мандариновая полоска зари, мандариновый кончик сигареты и опавший в стакан с красным вином лист бананового цвета.
Фактически, Агеев обыгрывает стих Бодлера "Приглашение к путешествию".
В тёмных и тусклых комнатах, в объятиях женщины, самой души мира, ласково вспыхивает экзотический рай неведомых стран, вспыхивает в волнах её волос, поцелуев..
Но тело, мужское начала - отвергло этот рай женщины и жизни, чистой любви, и... мир сорвался в ад революции и безумия.
Вадим, мужчина - сорвался в онанистический, гомосексуальный ад холостых и пёстрых галлюцинаций экзотического цветка нарцисса, смотрящего в карюю бездну мутной лужицы ( интересно отметить, что в конце романа, великолепно и тайно просияет трагический мотив отверженности не то "Двойника" Достоевского, не то "Соглядатая" Набокова.
К слову, Агеев, видимо читавший Фрейда, не удержался и глянул его мыслью на русскую мифологию, довольно забавно углубив метафизику романа.Если бы Фрейд его прочитал, он бы написал любопытную статью: Баба Яга, секс и Оно.
Да, на неком тёмном плане романа, Баба Яга предстаёт вполне сексуальной, ещё моложавой, хоть и несколько старше героя, инфернальной женщиной, "заманившей" в свою избушку фрейдовой жаркой печью ( смутный отголосок инициации совсем ещё юных мальчиков, которые обучались у мудрой женщины ласкам и тайным знаниям, и словно бы рождавшихся в мир заново).
Этот образ у Агеева двоится, как и многое в романе: женоподобный друг Вадима - Яг, сын лесопромышленника ( образ леса), и Сонечка, которую Вадим впервые встретит ночью в мужской пижаме ( почти инь янь взаимосвязи мужского и женского).
Образ нежной Сони - самый пронзительный в романе, а её письмо Вадиму ( вспоминаем горбатого и отверженного персонажа Лермонтова. Вот только у нашего Вадима - вместо горба - сердце, давлеющее над ним, прижимая к земле), должно быть известно не хуже письма Татьяны: эти белые страницы её письма, словно её трепетные, бледные руки, хочется поцеловать и попросить прощения за многое в нашем мире.Закончить рецензию хотелось бы на ещё более пронзительном образе кроткой и стареющей матери ГГ, нежно любящей непутёвого сына, несмотря на его подростковые грубые слова, стыд за её бедный вид перед друзьями, готовой пожертвовать последним, только бы сын был счастлив.
Эти сцены написаны с мастерством Достоевского ( а самый пронзительный момент, в романе, к слову, почти целиком взят из "Подростка" Достоевского), и должны быть обязательны к прочтению как школьникам, так и матерям, дабы видели и помнили, не забывали, какой ад полыхает в сердцах в этом возрасте, и вместе с тем, какой нежный рай порой цветёт на кончиках пальцев подростка, так часто робко опускающихся, не достигая тех, кого он любит.
Агеев создал образ Матери, почти вселенский, равный по силе слуге Ивана Ильича из повести Толстого: всё в мире меняется, всё течёт, и лишь любовь матери неизменна.
Маленький человек Достоевского, Гоголя?
Агеев создал, увидел в жизни новый тип маленького человека: сутулая от старости и несчастий, душа человека, маленькая, но бесконечно любящая душа, почти спиритуалистически, подобно Матери-природе, нежно склонившаяся над своим погибшим сыном - человечеством.p.s. В конце романа, на дне солипсического ужаса и ада сумрака эмоционального опустошения, сын человеческий приходит... нет, не к отцу, не к богу, ибо он умер, но к Матери.
Часы на стене, робко оттаяли оступающимся пульсом, как и в конце "Подвига" Набокова, задышав кротким посверком какой-то небесной азбуки Морзе.
Я проверил. Это действительно азбука Морзе.
Это оказались слова, из тьмы: Мама, здесь!
Реквием по мечте.212,8K
