Рецензия на книгу

• 

  Sullen

  10 июля 2011

  Рвать - пасть

  Дебютный роман Андрея Рубанова, писателя-стахановца, выдавшего за полтора года три романа и сборник рассказов. Один из романов, автобиографический Йод - продолжение «Сажайте, и вырастет», был прочитан полгода назад, и смею заявить, что количество никак не отразилось на качестве. Андрей Рубанов – талантливый писатель, пользующийся уважением среди критиков и коллег, но литературные премии обошли его стороной, оставив лишь на книгах призрачное «номинант», и посему автор остался в тени медиарупора.

  Рубанов вошел в лужу современной русской литературы со свежей, отрезвляющей вещью про исправление дерьмом. Молодого банкира Андрюху в штанишках «Кензо» и штиблетах «Ллойд» жарким августовским утором 96-го года вяжут мусора и предъявляют обвинение в хищении бюджетных средств. Андрюха вынужден расстаться с большими и мелкими радостями нарождающегося буржуазного мира и год провести в относительно комфортом «Лефортово» и в ужасном аду для дураков под названием «Матросская тишина», где в камере сто тридцать человек спят на вонючих шконках в четыре смены по шесть часов в сутки.

  
  «Мысль появилась на пятом шаге, когда впереди, из табачного кислого тумана, возникла очередная ступня спящего на втором ярусе арестанта. Человеческая конечность, пораженная язвами, наполовину желтая, наполовину зеленая, обработанная то ли фурацилином, то ли мазью Вишневского, то ли другим подобным снадобьем, с непристойно отставленным мизинцем, с полумесяцами черной грязи во впадинках между пальцами, с безобразно отросшими ногтями, вдобавок пораженными грибком, появились прямо перед моими глазами, на расстоянии десятка сантиметров, и я остановился. Решил пойти назад. Ломануться».
  

  Ломануться Андрюха не решился, а стал налаживать контакты. Тюремная жизнь в перенаселенной камере во многом напоминает первобытный социализм вкупе с индуистской кастовостью. Есть общак, то есть коллективное имущество оторванное от каждого члена общины, и есть категории арестантов, между которыми все это распределяется. Неравномерно, разумеется. Кажущейся справедливость уголовного сообщества в застенках сложна и коварна: приятный интеллигентный человек запросто может оказаться хитрожопым стукачом. Старое «homo homini lupus est» здесь конвертируется в простое тюремное «не верь, не бойся, не проси».

  При всей нарциссической сосредоточенности Рубанова на себе, его история вызывает симпатию, во-первых, как к сидельцу (например, давняя русская традиция сочувствовать каторжанам вылилась в готовность либеральной общественности причислить Ходорковского к лику святых), во-вторых, как к новому человеку, от которого за три года отслоился алчный Андрюха-банкир:

  
  «Наши желания и есть наши тюрьмы, понял? Мегаломания – вот тюрьма! Всем тюрьмам тюрьма! Хочу денег! Хочу власти! Желаю благополучия! Мечтаю преуспеть! Реализоваться! Хочу самую красивую жену и самых послушных детей! Хочу новых штанов! Золотых часов! Желаю особняков в Малибу, требую полотен Матисса на стенах! Хочу трех женщин в одной постели! Хочу толпы, славящей мой гений! Вот где – тюрьмы. Вот где страшные зависимости, камеры, из которых мудрено выйти. Каждый из нас сидит в тысячах тюрем одновременно! Чтобы это понять, мне понадобилось сесть в самую простую…»
  

  При определенном повороте угла зрения «Сажайте, и вырастет» можно читать как нон-фикшн. В стране, где блатной кодекс усваивается раньше таблицы умножения, где половина мужского населения ходит с наколками, сделанными не в армии и не в тату-салоне, где «Владимирский централ» приятнее всего уху, не знать всей этой фени – значит жить в интеллигентском футляре, не понимать, что это настоящая Азия. Мы живем пока в Азии.

  18 понравилось

  0

  275