Рецензия на книгу

• 

  ov-2028 ноября 2018 г.

  Когда читаешь «В лесах», мир вокруг меняет скорость и текстуру: время становится тягучим, как чаепитие у Патап Максимыча, а описывать все происходящее хочется максимально стилизованным под Мельникова-Печерского языком, чтобы вокруг непременно судари, матушки, любезненькие да касатики. И настолько пространство и время меняются, что проваливаешься ты в книгу, да не выгрести. И думаешь, как бы хорошо было.

  Чтобы в углу горницы стоял до блеска вычищенный самовар, да на столе были расставлены тарелки с груздями, рыжиками, белыми да волнухами, да яблоки моченые, да разные орехи, да финики, да настойка и зверобойная, и на трефоли, и на бруснике; и чтобы впереди тебя ждала долгая богоугодная трапеза с белорыбицей, да окуньки, да линь со щучками, да икра (и непременно троечная), а впереди чтобы чай да с постным молоком (нет, не в смысле 1,5% жирности). Да и без горячего спать не ложиться.

  Чтобы почет да уважение, и беседы богоугодные, и благость такая, что прослезиться от умиления.

  Чтобы дом – полная чаша, да фундамент каменный, да прибрано все внутри на купецкую руку: и печи-голландки в изразцах, и стулья да диваны красного дерева, и занавески по окнам яркие, миткалевые, и картины за стеклом по стенам повешены, и клетки чтобы и с канарейками, и с курскими певунами-соловьями - душеньку потешить.
  
  Чтобы девушки песни пели – да не шальные, которые на супрядках поют да когда ходят снег полоть; не «Авсень» и «Гусар», а об Иосафе-царевиче.

  И чтобы просторы – такие просторы, что и леса такие, что кикимора заблудится да матка не то показывать будет, да чтоб волки при этом не распластали; и Волга привольная, чтоб честный человек мог пароходы на ней держать да мастерские у ее берегов, а так и в тысячники выйти; и при этом – честно, без мошенства, ведь заволжанин-то не лежебок, а человек досужий.

  Чтобы старая Русь, исконная, кондовая, по лесам да болотам усевшаяся, где до града Китежа рукой подать; и каждый покажет, где сокрылся от войск басурманских Божьим повеленьем славный град.

  ….

  Только погрузился ты в эту благость, да вдруг какие-то неблагие моменты начнут эту прекрасную картину раев заволжских да порочить: то история Манефы-начетчицы и как она в скиту своею стала, то история Даренки-сиротки и ее жизни да вдовства горького, то дрянь-человек Никифор со своею солдаткой, то дядя Онуфрий со своей артелью, которая ни одного решения быстро принять не может, то Яким Стуколов со своим прожектом. И понимаешь, что нет, нету в написанном миру заволжском мира да спокойствия, везде люди-человеки вместо раев горних находят природе своей неспокойной причину, чтобы жить не по совести и не по-божески.

  16

  346