Рецензия на книгу

• 

  tatianadik27 ноября 2018 г.

  Было и прошло...

  Рассуждать о прозе Юрия Трифонова, когда о нем написаны тома критики, а произведения его включены в школьную программу и по ним пишут сочинения, несколько неловко. Очевидно, что всё, что ты сможешь сказать об этом авторе, уже кто-то сказал, и рискуешь выступить в роли унылого пересказчика. Поэтому я не буду писать о том, что прозу его причисляют к «городскому роману» и что в ней он «талантливо отразил психологию советской интеллигенции со всеми ее противоречиями под пятой тоталитарного режима».

  Так получилось, что в школе мы Трифонова не изучали, а позже мои читательские интересы лежали далеко от такого рода литературы и прочитала я его «Дом на набережной» сейчас впервые. И мне показалась его проза безусловно талантливой, сильной, плотной, но по затрагиваемым темам узковременной и безнадежно устаревшей. Очень специфические глубины человеческой души рассматривал автор в своих романах, да и не глубины это были вовсе.

  Сюжет, однако, вечен, и о парвеню, не брезговавшим ничем для того, чтобы пробиться в жизни и урвать от нее сладкий кусок, в мировой литературе писали многие, начиная от Грибоедова и Мопассана до Островского и более современных Германа и Полякова.

  Главный герой романа «Дом на набережной» Вадим Глебов вырос в старой халупе и в бедной семье. Но халупа эта располагалась на набережной Москвы-реки на задворках "Дома правительства", где проживали люди по тем временам значительные, близкие ко власть предержащим, а потому в этом доме текла совсем иная жизнь со швейцарами и лифтами и совсем иным бытом. Довоенное детство в Стране Советов было демократичным, все дети ходили в одну районную школу, общались, бегали друг к другу в гости, и, хотя конечно, видели, что в большом доме жизнь совсем другая, большинству из них это было без разницы. Обычно дети воспринимают действительность, как данность, и мысли о ее несовершенстве их не посещают. Но в душе Глеба уже тогда проклюнулся червячок зависти, вот такой он был особенный мальчик. Природа зависти – очень интересная тема и Трифонов затрагивает ее в романе только вскользь, к сожалению. Почему у одних людей эта самая зависть напрочь отсутствует, а другие в прямом смысле слова отдадут свой глаз, лишь бы сосед лишился обоих? Врожденный дефект души? Ну так вот, герой романа Трифонова им обладал, несомненно. Желание если уж не «быть», так «казаться» очень сильно у людей такого склада и обычно приводит их на те самые «кривые окольные тропы», так как второе им всегда важнее первого.

  Кульминацией романа становится требование институтского «особиста» к Глебову выступить на институтском собрании с критикой своего научного руководителя профессора Ганчука, что с большой долей вероятности приведет к увольнению профессора из института. В противном случае герою на аспирантуре можно ставить крест, но и выступить никак невозможно, потому что он спит с дочерью профессора и практически живет в его доме. Ситуация кажется безвыходной и разрешается им подло и противно, хотя, на мой взгляд, в реальной жизни всё можно было бы решить гораздо проще и пристойнее. Но в романе необходима драма характеров, потому тот самый изъян в душе приводит Глебова к низким поступкам и смерть Сони навсегда остается на его совести. Хотя он, по-моему, даже не понимает глубины своего падения и вытесняет из памяти воспоминания об этом отрезке своей жизни, но судьба воздаст ему по полной, как мы увидим в начале романа, до того, как автор развернет перед нами ретроспекцию его жизни.
  А увидим мы его вполне успешным

  
  … лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим животом и опавшими плечами, что заставляло его шить костюмы у портного, а не покупать готовые, потому что пиджак годился пятьдесят второй, а в брюки он еле влезал в пятьдесят шестые, а то брал и пятьдесят восьмые…

  Жалеющим о времени,

  
  …когда у него еще не было мостов вверху и внизу во рту, врачи не находили изменений в кардиограмме, говоривших о сердечной недостаточности и начальной стадии стенокардии; когда его еще не мучили изжоги по утрам, головокружения, чувство разбитости во всем теле; когда его печень работала нормально и он мог есть жирную пищу, не очень свежее мясо, пить сколько угодно вина и водки, не боясь последствий, не знал, что такое боли в пояснице, возникающие от напряжения, переохлаждения и бог знает еще отчего когда он не боялся переплывать Москву-реку в самом широком месте,… когда еще были живы отец, тетя Поля и бабушка и все жили в маленьком домишке на набережной, на втором этаже, где кроме них жили еще шесть семей и в кухне стояло восемь столов;… когда его звали не Вадимом Александровичем, а Глебычем и Батоном;… в те времена, почти четверть века назад, был такой профессор Ганчук, была Соня, были Антон и Левка Шулепников, по прозвищу Шулепа…

  И целью жизни этого героя на тот момент становится добывание по блату антикварного письменного стола с медальонами и беспокойство за молодую дурочку-дочку, выбравшую себе возлюбленного "не их круга". Ну, воля ваша, неужели для этого нужно было так мельтешить и подличать? Но время было такое, что и за меньшее люди душу продавали. Далеко не все, конечно, но и такие были. Сейчас всё это далеко от современного читателя, сменились и ценности, и приоритеты, и социальные лифты работают совсем иначе.

  А вот описание довоенной эпохи и послевоенного времени в СССР мне у Трифонова понравились, герои такие яркие и живые, что, впрочем, не удивительно, поскольку автор очень много взял в роман из своих детства и юности. Вот сколько раз я себе говорила, не надо знакомится с биографией читаемых авторов. Мухи с котлетами должны быть отдельно! А то потом начинаешь вычислять, сколько в герое было от самого автора, а сколько от авторской фантазии и, знакомясь с деталями биографии Трифонова, чувствуешь, что от автора там достаточно и это придает чтению какой-то привкус, без которого эта проза оценилась бы мною выше.
  А самого автора помещает в моем представлении в читательскую нишу, про которую хочется сказать «это время прошло и слава Богу».

  71

  4,2K