Рецензия на книгу

• 

  Anthropos20 ноября 2018 г.

  И золото, и дресва

  Последнее – не то, что вы могли бы подумать. Даль определяет это слово, как «песок, щебень, гравий». В романе Мельникова (или Печерского, вечно их путаю) дресвой даже пол моют и золото подделывают, то есть «штука» в хозяйстве полезная, но если в нее зарыться, аки страус, то можно и задохнуться. В многостраничных описаниях, в фольклоре, в бытописании. И особенно в диалектных словах и выражениях. Впрочем, что ходить вокруг да около?

  Я абие упомяну про авсени, что адамантами щедро насыщают страницы многотомника. Читатель, облачитесь в Ваш азям, надушитесь амбреем возьмите с аналогия Ваш апостольник, коли им владеете. И давайте вместе со мной похряем в архиепископию на брег Волги 19 века, где каждый второй бдяй является либо белицей, либо божедомом, ждущим свое вечернее брашно (религия, религия, никуда без нее). А места там красные! Бурмицким зерном рассыпаны по лесам вадьи, но как бы не была темна и глуха чаща, ведь и там найдется отшельник, повязавший воровенный пояс вокруг чресл и справляющий великую схиму. Но не только лесами край богат, есть и люди в скитах и деревнях, ходят мужики к великому повечерию, нахлобучив верховки. Веси, читатель, в весях однако не все спокойно. Начнут влатятися крестьяне: аль остаться с верой отцов, аль внити вои служителей никонианской церкви, что ходят противосолонь, а не посолонь. Немало волосников будет сорвано и попрано ногами, найдутся и черные люди, что рады-радешеньки восхитити древние образы, пока народ радеет за новизну. Так долго может валандаться, пока приедет посланник, проведет всеобдержное чтение, просветит народ вскуе и как. И перестанут сохнуть вязки на солнце, пока народ шумит, а дело стоит.

  Но то деревня. Купец – особый род. Живет тысячник Патап Максимыч, дело справляет. Богу поклоны кладет. Семье достаток великий создает. Но самое великое его богатство – дочки ненаглядные, особенно старшая, Настасья. Вся в гарнитуровой одеже красавица, ласковая и смирная, галки не создаст зазря, дружит с головщицей в ските своей тетки, в горку не играет, кушает дебелоустната в день недельный. И жизнь ее вроде бы протекает десно. Но скучно. Сидит сиднем девка, света белого не видит. Вести из дальних краев разве что десятильник патриарший принесет, да и то не слишком интересные. Не может ее довлети жизнь под крылом матушки с батюшкой, грустит девушка, прячет лицо в долони. Лишь издали ее жизнь дорадовая, вблизи один доменный сок. Ей бы прогуляться в дрючковом лесу с милым в епанче, помиловаться в углу жилы. Но грозят ей адовым жупелем старицы. И сама назовет свои желания забобонами, забусеет лицо от печали, буде закоснит ее подружка-проказница Фленушка, не поможет влюбленной девушке. Кто же милый? Это Алешка. В зимушнюю зиму жил с батюшкой, горя не ведал. Но злохудожный игемон -писец выразил извод погубить семейство. И пришлось Алешке, калиту взявши, в люди идти, к Патапу Максимычу в работники. Там-то и слюбились они с Настасьей. Но трагедия не за горами, и не по забугорному типу, как у веронских возлюбленных, не бросились совместно Алешка с Настасьей в калужику, не повесились на камке, не отравились кануфером. Одна девушка умерла, сломалась ее судьба, как черешок касатой ложки. А Алешка не грустил долго, не покрыл себя кафтырем, не ушел читать кафизмы в киновию, паломничать не пошел, дабы отмолить грех у кира. Другую нашел, полную кису золотом набил, плавает теперь как важный пароходчик по Волге и в ус не дует.

  А тем временем дела грозные творятся. Задумал синод старообрядческие скиты разорить. Поет на вечерне клир, славят старицы Господа, а сами клонятся клобуками, думу думают. Ох, посадит правительство игуменьей на кованцы. Приплывут военные люди на коломенках, пройдутся по скитам, будто косулею. И где бродила белица с лестовкою, будет ходить лишь мужик с кочедыгом. А все дело в коште. Больно богаты скиты стали, ктиторам не подчиняются, закутаются старицы в куколи, булки мягкие едят да кумышку пьют. Будто латины какие, хоть и с лестовками! Кроме внешнего врага есть и внутренний. Сколь бы не ликовались старицы, когда на литию позовет малое древо, а все гордости да зависти не изжити им, мамонят их чужие закрома.

  Но не только старицы, есть и белицы. Матка не требуется, дабы найти мокрый угол, где стоит мотовило, где сидят вечерком на супрятках скитские девушки, сказки сказывают про мужа кровей, что схоронил во мшаве свою золотую пушку, истории богонравные рассказывают про инока, сидевшего сорок лет во мшеннике. Долго вечерок тянется, не раз приходится менять налепу. И без шутки веселой нелеть жить. И разговоры задушевные не небрегоми. Только невеглас не поймет, что судьба белиц неключимая, неумытная. Век вековать им в скиту аль на нырище. Обаче, и другая судьба имеется. Коль жених отыщется, можно свадьбу «уходом» сыграть, сбежать обонпол Волги. Считай, обыде тогда девушка свою одрину. Главное в нужное время не замешкаться, не остаметь. Да смотреть хорошенько, чтобы отятой не попался. А все сложится, так не слышать больше девице отпуста из уст певчей стаи, не живать на скитские пенязи, не ступать плесной в повалушку. С мужем жить да добра наживать. Хотя придется немного покучиться, обиду причиненную возместить.

  Так и дочь вторая Патапа Михалыча. Не полола снег на святки. Не думала о женихе, вышивая пониток на попенные деньги купленный. Долго повода пополоветь не было. А все в итоге нашелся женишок, с кем сбежала. Послух в церковь привез для венчания. Посолонь поп водил да навек скреплял. Не побоялась Параша отцова прещения, смогла не приличиться перед старицами. Дальше повинились, конечно, перед батюшкой с матушкой, да свадебку справили. Прощу прочитали. Хорошо все закончилось. А могло и иначе быть. Мог отец расказати свадебку, распудить молодоженов, избить аж до сбойны. Мог жених обмануть и сбурить. Мог поп святокупцем оказаться. Сице, муж Парасковьи не больно-то скосырь. Но за что взялись, то и снесите соборне.

  Поведал нам автор историю семейную. Скучна она и затянута. Много может читатель изведать: про соборных стариц и согласие. Можно ли есть сорочинское пшено на сорочины. Про степенных стариц в стаях. Буде стомах читателя не стужающий, вкусно будет ему читать про супрядки на сырной неделе, когда девушки вкушают тельное с томпаковых тарелок (точию трудницы едят в скитах впроголодь). Коли любит читатель родной язык, порадуют его слова вроде «тябло», «убло» и «укрух». Получит он истинное наслаждение от «унзе», «утыти» и «учуга». Прямо в экстаз впадет от «хиротонии» и «холодника». Я, увы, не таков оказался. Не смог получить удовольствия слишком много, но вина, верно, не авторская. Если чапаруху чивую я бы писателю за роман не пожаловал бы, то и шунять его не буду тоже.

  Не шуняйте меня и вы, читатели рецензии, за то, что так сложно и много написал. Это не пародия и не стилизация. Просто мне захотелось использовать как можно больше слов из словаря, приводимого в конце книги. И вроде получилось ладно. Все выделенное в тексте курсивом – оттуда, прямо по алфавиту для простоты. За остальными непонятными терминами (буде есть такие) придется обратиться к словарю Даля.

  Список не использованных слов из словаря (всему должен быть предел): извод, иночество, крестовая ложка, курмыш, межеумок, омофор, припол, прокимен, Середокрестная неделя, солея, тезоименит, шадровитый, шуе.

  58

  2,1K