Рецензия на книгу

• 

  Hatidzhe27 сентября 2018 г.

  «Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шёпотом».

  И поместили смертника в заключение. Нет, он не сидел в темной зловонной камере в окружении крыс, глодая корку хлеба. Он ожидает казни в крепости, общается с надзирателем, директором тюрьмы, его дочерью и адвокатом, ему положены вкусные обеды и ужины, позволяют увидеться с семьёй. Одна проблема – ему категорически не хотят говорить, когда казнь.

  Ожидание смерти хуже самой смерти.

  Кстати, Цинциннат – страшный преступник. Он «непрозрачный», «непроницаемый» для одинаковых, принудительно похожих членов этого общества.
  «Адвокат и прокурор, оба крашенные и очень похожие друг на друга (закон требовал, чтобы они были единоутробными братьями, но не всегда можно было подобрать, и тогда гримировались)».

  Он больше видит, больше думает, больше знает. Больше, чем это позволено. Его жизнь вызывает неприятие окружающими, его душа часто блуждает отдельно от его тела.

  «Обрывки этих речей, в которых, как пузыри воды, стремились и лопались слова «прозрачность» и «непроницаемость», теперь звучали у Цинцинната в ушах, и шум крови превращался в рукоплескания»

  Это очень «кафкианский Набоков» - такими словами мне характеризовали книгу. И это на самом деле так. Тягучий, прекрасный, переливчатый язык Набокова превращает всю эту сюрреалистично абсурдный рассказ в полусказочную историю, философский трактат и подслушанную исповедь одновременно. Что-то очень непонятно – приходится раз, второй перечитывать абзац, а что-то наоборот – поражает простотой и ясностью мысли.
  Достаточно сложно читать, еще сложнее сформулировать свои впечатления от книги. Набоков – это очень красиво, просто получаешь неимоверное эстетическое наслаждение.

  «Какая тоска. Цинциннат, какая тоска! Какая каменная тоска, Цинциннат, — и безжалостный бой часов, и жирный паук, и жёлтые стены, и шершавость чёрного шерстяного одеяла. Пенка на шоколаде. Взять в самом центре двумя пальцами и сдёрнуть целиком с поверхности — уже не плоский покров, а сморщенную коричневую юбочку. Он едва тепл под ней, — сладковатый, стоячий. Три гренка в черепаховых подпалинах. Кружок масла с тисненым вензелем директора. Какая тоска, Цинциннат, сколько крошек в постели»

  «На столе белел чистый лист бумаги, и, выделяясь на этой белизне, лежал изумительно очиненный карандаш, длинный как жизнь любого человека, кроме Цинцинната, и с эбеновым блеском на каждой из шести граней. Просвещенный потомок указательного перста».

  8

  887