Рецензия на книгу

• 

  tanech

  8 мая 2011

  Вот что случается с теми, кому не посчастливилось умереть в первой мировой. К тридцати весь пыл стекает между ног, и они носят фалосы под мышкой, заводят друзей и терпят зануд ради обеда (что гораздо проще чем раздвигать ноги по прейскуранту), возникает желание держаться кучками, да еще и объединенными по национальному признаку!

  Как часто действие в книге начинает напоминать скетч Бенни Хилла. Апогей - Филлмор, убегающий от Жинетт, с пьяными слезами, полной недееспособностью, не в силах расписаться в нужном месте, и, вероятно, с лысиной неприкрытой забытой шляпой.

  Мона сравнивает его с Стриндбергом, а потом исчезает, признавая, очевидно, что не сможет быть достаточным источником страдания для него. Интересно, могла ли прототип Моны так поступить, или это намек или попытка оправдаться в неудачи Миллера? Он часто употребляет слово "бархат", говоря о ней, а позже и о себе.

  Как странно мало смертей в этой истории, смерть должна сопутствовать им на каждом шагу! А умирает, кажется, только мать ограбленной Миллером проститутки, и корректор, место которого Миллер занимает. Как красноречив этот эпизод, какое любование своим будущим в оценке событий смерти и после.

  В двадцать все не так: есть силы плыть против течения, мыслей, воды, или даже изменять направление течения, смена сезонов - не связана исключительно с ощущениями тепла/холода или состоянием труб. Алкоголь - способ медитации, познания себя, хотя бы даже социализации, а у бедняги Миллера - только причина болезней, трудностей при редактировании текста, и способ ненадолго усилить восприятие или набраться смелости. В двадцать пьянит и воздух, если дышать досточно глубоко, и - читать книги о любви.

  24 понравилось

  123