Возникают волосы. И: хай!... «101 Рейкьявик»
ma-d-spb2 июля 2010Возникают волосы. И: хай! Она ниже ростом, чем я думал. Кати. Катенок. И всё же, когда она улыбается мне прямо в лицо, у меня внутри - 6,2 по шкале Рихтера. Чтобы поцеловать её, мне приходится наклониться, и я быстро подставляю губы, как-то по-детски нетерпеливо. [...] У неё чёрные волосы. Прямые волосы. До плеч. У неё карие глаза. У неё прямой нос. У неё вычищенные зубы. У неё на лице ни грамма косметики. У неё на щеках ямочки. Она смеётся. Она какая-то вся здоровая и правильная, но вместе с тем озорная. Она курит сигарету "Салем", которая появляется между её тонких пальцев как бы из ниоткуда. У нее под глазами и на носу веснуш¬ки, похожие на шоколадную крошку на каппучино. Она прелесть. Нет, она красивее, чем просто «прелесть». Она - черноволосое солнце. За нее можно дать 60 000, 70 000, 80 000, 90 000... За нее можно дать целый заем из банка (а выплачивать потом всю жизнь). Она — сокровище. "I'm in love",— думаю я по-английски. Для верности. Я освобожден от гнета секса. Все шлюхи мира мочатся за мое здоровье. Я чувствую, как частица радости просачивается из мозга в кровь. Похмелье ухмеливает прочь из меня, и сейчас у меня из сосков вот-вот закапают слезы. Мои ребра вот-вот сложатся в улыбку. Мама мия! Она касается меня кончиками пальцев. Она касается моей руки кончиками пальцев и одновременно продолжает обсуждать дела со своими друзьями. Ее касание глубоко трогает меня. Со мной случается легкий инсульт. Ее голос поливает меня, как поливальный шланг — кривое растение. Бели б я купил акции на ее смех, я бы до самой смерти мог жить на проценты. Волоски на ее руке росли двадцать семь лет, и за все это время из-за них не разгорелось ни одной войны. Мама, ты была так добра ко мне, когда мы жили на улице Стаккахлид. Когда за ее губами обнажаются зубы, у меня перед глазами все бело, а в душе — как будто я с головой ушел под воду в закрытом бассейне. И надо мной дрожит доска, но я не чую дрожи. Я родился в 1962 году, и это позор. Позор мне, что я все эти годы зависал на фонарных столбах дома. Мне хочется домой, принять горячий душ и постричься, а потом пройти курс нетрадиционного лечения и после этого встретиться с ней, наедине. [...] Мне хочется пива, но я указываю на чашку Кати, и она заказывает за меня: "Un café, s’il vous plaît". Я запишу серебряными чернилами. Все её слова. [...] Мои глаза трепещут, как бабочки, при взгляде на её лодыжки, и мы шагаем навстречу чему-то прекрасному, её шаги легки,хотя она бредёт по колено в моей любви. [...] Мы уселись на мягкие ковровые ступеньки, она повыше - в уютной позе, колени под рубашкой, руки обхватывают их, пальцы ног сжаты, их десять, как баллов, они в двух сантиметрах от коленки, которую пнул турок, на штанах след от ботинка, - и тут мне становится абсолютно всё равно, буду ли я жив следующие пятнадцать минут, и я говорю, как перед смертью: "I love you", только в последний момент у меня выходит: - I like you. Но она всё поняла. На её лице вянет трава, а на глазах появляется такая плёнка, будто слабый морозец сковал две радужные бензиновые лужи посреди двора. Она вся деревенеет и смотрит в свои коленки. Лицо скрывается за волосами. За сим - глотание комка в горле. Гостиничное молчание. Шорох кожанки. И она отдаляется от меня на одну веснушку, когда наконец поднимает голову и говорит, с волосами на щеке: - I am sorry. Через две разбухшие минуты она повторяет: - I am sorry. А потом: "I like you too, but..." Я жду, но за этим «6а-том» ничего не следует. Тогда я спрашиваю: "What?" Она отвечает: "I, well, I, I have a boyfriend". Оказывается, шахматист — ее благоверный. Спок! И мама. Спок и мама вместе на свадьбе в "Криптоне". Затем следует отчет о предыдущих возлюбленных, теплые слова в мой адрес и благодарности за мейлы. В промежутках: паузы, наполненные дыханием. Исландское дыхание на четыреста граммов тяжелее. Потом в дверях за спиной раздается го¬лос Немо, и она говорит. "I have to go now". — "Yes". Но потом она говорит: «Уэйт!» — и распускается, как белый цветок хлопка в убыстренной съемке в документальном фильме на канале "Дискавери". Я остаюсь сидеть, прикусив язык. Она возвращается, я встаю, опять чувствую боль в животе. Она улыбается и подает мне тюбик зубной пасты: "The only thing from Hungary I have for you". Она гений! "Great. You are so... you are... Thank you". Мы смеемся, как брат и сестра. Потом она становится серьезной и опускает веки, наполовину скрывая зрачки. Расстояние от ресниц до уголков глаз длинное-длинное. Длиной в жизнь. Веки круглые. Как поверхность Земли. Расстояние длиной в жизнь. А я пытаюсь долететь до этой планеты из своей галактики: нервно вперяю глаза под углом восемь градусов в ее атмосферу, надеясь, что глаза не сгорят до того, как войдут с ней в контакт. "Аполлон-13". — Good-bye, — говорит она с ударением на "good". Хороший "бай". Я просто отвечаю "yes". Она целует меня в губы — внеземная мягкость, далее в космосе такой не сыщешь. Капитан Кирк в массажном салоне в "Криптоне". Мои прощальные слова текут по губам, как мёд: — How do you say «yes» in Hungarian? — Igen, — отвечает она, быстро улыбается, а потом я провожаю ее взглядом по коридору. Глубоко внутри меня — эхо двух тяжелых бронзовых церковных колоколов, когда я ЧУВСТВУЮ, как свободно болтаются ее груди. Она поворачивает ручку — и голову, — улыбается и наконец закрывает за собой дверь. Дверь захлопывается с двойным глухим щелчком. Как будто под кровью и плотью ломаются два позвонка. [...] Я должен был это сказать. Я не мог это сказать. Я этого раньше никогда не говорил. Хотя осилить "I love you" легче, чем "я люблю тебя". Наверно, это ничего бы не изменило. Теперь все кончено. Впереди ничего нет. Igen.
2 понравилось131
