От самого Гагарина 14 апреля требовалось вовсе не только отрапортовать генсеку об успешном выполнении задания, по возможности не растянувшись — из-за развязавшегося шнурка или еще по какой-то причине — посреди красной ковровой дорожки. От него требовалось — и с этим Гагарин также справился идеально — продемонстрировать одновременно триумф и смирение; не изобретать оригинальную манеру поведения — никаких изгнаний меновщиков из храма или исцелений хромых и слепых — а войти в резонанс с колебаниями народной психики и вибрировать в такт с ними; при этом конкретные слова, которые произносились Гагариным в первые пару недель после полета, пока он еще хоть как-то не освоился в своем новом амплуа, тоскливы, как зубная боль, — «родные мои соотечественники… безмерно рад, что моя любимая Отчизна… ведет наша родная Коммунистическая партия… большое вам спасибо, дорогой Никита Сергеевич… дорогие москвичи, за теплую встречу… полет в космос посвятили XXII съезду Коммунистической партии… и ее ленинскому центральному комитету…» (21) — лучше даже и не цитировать казенные гагаринские ала-верды сочным и витиеватым хрущевским здравицам.