Другое Бедняга Фрэнсис... «Черный принц»

• 

  SmirnovAsya

  29 октября 2025

  В друзья

  Другое

  Бедняга Фрэнсис органически не способен быть главным героем. Фрэнсис принадлежит к печальному сонму теоретиков-недоучек, которые перед лицом уникальности личной судьбы в ужасе прячутся за общими местами тупого «символизма». Фрэнсис хотел «истолковать» меня. Брэдли, вы не могли бы сюда приехать? Я, кажется, убил свою жену. ... того благородного пепельно-зеленого оттенка, который приобретается только после пятидесяти лет постепенного выцветания. Он стоял передо мною, и вид у него был до отвращения смиренный. Беды наших друзей мы, естественно, воспринимаем с определенным удовольствием, которое вовсе не исключает дружеских чувств. Отчасти, но не полностью это объясняется тем, что нам импонируют полномочия помощника, которые нам при этом достаются. И чем внезапнее или неприличнее беда, тем нам приятнее. Я был очень привязан и... Женский плач пугает и мучит нас сознанием вины; а этот женский плач был ужасен. Иногда только, если ей нездоровится или что-нибудь такое, она прицепится к какому-нибудь месту. ... я перепугался и стукнул ее: надо же было, чтобы она замолчала. Совершенно не могу выносить крики, вопли и сцены, я их просто боюсь. В воздухе стоял теплый, нескромный, обезоруживающий запах пота и пудры. Вся комната дышала немым ужасом смертной плоти, тупым, бездушным, необратимым. Рука моя ощутила мягкое тепло влажной ступни в коричневом чулке. Едкий кислый запах влился в пресную атмосферу комнаты. Уснуть! Когда у меня на душе такое! Я в аду – он отнял всю мою жизнь. У меня есть правило – никогда не знакомить между собой своих друзей и близких. ... имел, как и все неудачники, особый талант навлекать неприятности. Я чувствовал себя совсем разбитым и как-то неопределенно встревоженным. Вообще неправильно уступать, если потом будешь мучиться и раскаиваться, нельзя этого делать. Она очень женственная женщина. В таких всегда скрыта большая сила. Она удивительная женщина. Не одобрять вещи – это куда ни шло. Плохо не одобрять людей. Можешь оказаться в изоляции. Увы, я принадлежу, выражаясь словами Шекспира, к тем, «у кого нет музыки в душе», к тем, кто «способен на грабеж, измену, хитрость». ... состоянии какой-то обреченной умственной апатии. ... лондонцы так привыкли ко всякого рода «чудикам», что особого интереса он не вызывал. ... в переходном возрасте она утратила миловидность, стала скованной и угрюмо-агрессивной по отношению ко всему свету. Родители были ею очарованы и одновременно разочарованы. Угрюмость была мне по сердцу – терпеть не могу игривых, веселеньких девочек. Трудно помочь человеку писать книги, вероятно, даже невозможно. Ведь я бьюсь, но почти ничего не добиваюсь. «Илиада», «Божественная комедия» или «Сыновья и любовники», Миссис Далловей. Здесь царит чуть пыльная, тускловатая, задумчивая атмосфера внутренней сосредоточенности и сильно пахнет, вероятно, даже в буквальном смысле, стариной (не гнилью, не сухим распадом, а как бы пудрой, прахом). Последние месяцы я жил, обуреваемый попеременно скукой и отчаянием, трудясь над неким смутным творческим замыслом. Я, должен признаться, страстный и суеверный любитель писать письма. Если у меня возникает какое-нибудь затруднение, я всегда предпочитаю написать сколь угодно длинное письмо, чем просто взять трубку и позвонить по телефону. Я придаю письмам магическое значение. Почему-то я убежден, что выразить в письме какое-нибудь пожелание равносильно тому, чтобы осуществить его. Письмо – это стена, за которой можно спрятаться, отсрочка важных свершений, защитный талисман, заговоренный от жизни, это почти безошибочный способ воздействия. Посторонний человек не поймет, и мысли, которые у него возникают, – уже бестактность. Мы готовы простить свидетелей нашей низости, но не свидетелей нашего унижения. По моему мнению, тебе следует прочесть «Илиаду» и «Одиссею» в любом достоверном переводе. (Если будет не хватать времени, то одну «Илиаду».) Это величайшие произведения мировой литературы, в них грандиозные идеи выражены в форме, утонченной до простоты. А о писательстве особенно не заботься. Искусство – неблагодарный и часто безвозмездный труд; в твоем возрасте гораздо важнее наслаждаться им, чем служить ему. Буду весьма обязан, если Вы поймете настоящее письмо только в том смысле, который в нем содержится, и ни в каком ином. И не будете вычитывать «между строк» сердечные приветы и прочее. Какое чувство меня взволновало? Страх? Удивительно, как трудно порой назвать терзающее тебя чувство. Бывает, что это и не нужно, а бывает ужасно важно. Ненависть? Ванная комната в моей квартире была из тех, куда, сколько их ни вылизывай, все равно противно зайти. ... женщины, быть может бессознательно, передают дочерям свою глубокую неудовлетворенность жизнью. Оно родилось у нее или, во всяком случае, утвердилось благодаря сознанию, что она вышла замуж в некотором смысле «ниже себя». Он отличался невежеством, шикарными замашками, «сочным» голосом и обманчиво импозантной внешностью. Он слишком много пил и слишком много смеялся. Не понимаю, как может человек все время так страдать и оставаться в живых! И я все время мирилась с этим, потому что ничего другого не оставалось… – Присцилла, и сейчас тоже ничего другого не остается. Разумеется, ты страдаешь, все, кто состоит в браке, страдают, но ведь нельзя же начинать жизнь заново в пятьдесят лет или сколько там тебе сейчас… Я просто-напросто не настолько любил ее, чтобы она могла на меня рассчитывать. Мне противна и страшна была сама мысль о «нервном расстройстве», этом наполовину сознательном уходе от упорядоченной жизни, к которому в наши дни принято относиться с такой терпимостью. Ты сказал, мне некуда уйти. Нет, есть еще куда: в смерть. Когда верующий – счастливый человек! – просит Бога отпустить ему не только те грехи, которые он за собой помнит, но и те, которых он не помнит, и, еще того трогательнее, те грехи, которых он, по темноте своей, вообще за грехи не считает, каким грандиозным должно быть даруемое ему чувство освобождения и наступающего затем покоя! Только того, кто вульгарен, может беспокоить хвала, которая достается другим. Почти любая повесть о наших делах комична. Мы безгранично смешны в глазах друг друга. Даже любимейшее существо смешно для своего обожателя. Позднее я с грустью осознал безнадежное непонимание, разделявшее моих родителей. ... самые дурацкие современные затеи могут обладать успокоительным простодушием, могут служить якорем спасения. Они – жалкая замена искусства, мысли и святости, но все-таки замена, и потому, может быть, и в них есть что-то святое. Домовитость, наверно, была спасением для моей сестры, спасением для многих женщин. Иначе быть не могло – либо простота, либо безумие. Уродство жизни без флера очарования. ... я чувствовала себя такой несчастной, а он сидел напротив и читал газету. Мне никогда не хотелось иметь детей, и я не понимаю этого желания в других. Я знаю, два человека могут быть проклятием друг для друга… ... деловито обмазывала нос какой-то желтовато-розовой дрянью. Сильные чувства затянули комнату дымным флером, лишили ее света, воздуха. Женщина постарше флиртует, сохраняя четкость мысли и самообладание, и ее выпады от этого оказываются гораздо сокрушительнее слепых порывов молодости. ... я припомнил, как она всегда ловко парировала все, что ей говорилось, не гнушаясь ничем, лишь бы за ней во всех случаях жизни оставалось последнее слово. Ужас, что мы с тобой наделали, верно? Так влезли друг другу в печенки, что свет стал не мил. Ей хочется иметь вокруг себя эти жалкие вещицы, в них все ее утешение. Больше у нее ничего не осталось в жизни. Жить под одной крышей со стареющей истеричкой, я вам скажу, не шутки. Эта картинка любовного счастья наполнила меня ненавистью и отвращением. Наверно, именно эта маленькая область бесспорных обязательств, которые берет на себя человек, и есть его спасение, спасение от звериной, эгоцентрической ночи, находящейся в непосредственной близости от любого, самого цивилизованного из нас. Лиса была изящна, вся новенькая с иголочки, прямо из рук творца, ослепительно рыжая, в черных чулках, с белой кисточкой на хвосте. Вся моя жизнь – одни мысли. А когда она вдруг вытянула шею и неловко, ничуть не смущаясь, потерлась щекой о мое плечо, я неожиданно для себя испытал довольно приятное чувство полнейшей беспомощности. ... эти ничего не значащие, общепринятые жесты служат порой лишь своего рода прививкой против сильных чувств. Хотелось поскорее остаться в одиночестве и подумать. Они так боятся быть обыкновенными. Я обнаружил, что сердце мое довольно сильно бьется. Я никак не мог понять, случилось со мной что-то очень важное или нет. Завтра, подумал я, все будет ясно. Одно из многих отличий жизни от искусства, мой любезный друг, состоит в том, что персонажи в искусстве всегда сохраняют достоинство, а люди в жизни – нет. Но именно из-за своей молодости они и не в состоянии понять, что все события имеют последствия. Есть люди, которые просто автоматически возбуждают в нас навязчивое эгоистическое беспокойство, неотступную досаду. Подобные диалектические скачки из количества в качество – не редкость в человеческих отношениях. Мне надо было многое обдумать, и я хотел обдумывать без дальнейшего вмешательства внешних событий. Кроме того, мне нужен был собутыльник, раз в жизни мне захотелось посидеть и поболтать – не о том, понятно, что произошло на самом деле, а совсем о других вещах. Когда у человека есть тайная радость, ему приятно потолковать о чем угодно, о предметах совершенно посторонних. ... меня даже тянуло сесть и написать ей туманно-неопределенное письмо. Я, конечно, люблю Арнольда, но и ненавижу тоже, можно любить и в то же время не прощать какие-то вещи. ... я одинокая, стареющая женщина, а Вы – старый друг, и мне так хочется обнять Вас, очутиться на минуту рядом с кем-то, кто молод, красив, не испорчен и не растрачен, с кем-то, у кого есть будущее. Настоящее страдание само отрезает к себе все дороги. Влажные губы проползли у меня по щеке и устроились на моих губах, точно небесная улитка, замкнувшая великие врата. Может быть, он в самом деле существует, этот новый мир, о котором она говорила. Могу ли я войти в него, не совершив предательства? ... я ужасно боюсь как раз сейчас оказаться чем-нибудь связанным. Вы, наверно, подумаете, что я низкий и бессердечный человек, но я в самом деле ценю и разделяю… Да благословит вас ваш бог. Но очень скоро перестал что-либо соображать и только чувствовал вокруг себя огненные волны неопределенного, ненаправленного физического желания. ... у меня никогда не было четкого самоощущения, а как можно с достаточной ясностью описать то, что видится расплывчато себе самому. ... перемены в одной области нередко предвещают, как бы отражают изменения, казалось бы, совсем другого порядка. Вдруг начинаешь ощущать какое-то подспудное течение, властную руку рока, происходят удивительные совпадения, и мир наполняется знамениями. И это вовсе не вздор и не бред параноика. Такие ощущения действительно могут отражать реальные, хотя еще не осознанные метаморфозы. Я испытывал мучительную потребность сделать, предпринять что-то – обычный удел человека, не знающего, как ему поступить. Кажется, совершишь какой-нибудь поступок, уедешь, вернешься, отправишь письмо и тем избавишься от нервного беспокойства, которое в действительности есть не что иное, как боязнь, боязнь будущего, принимающая формы страха перед собственными темными сиюминутными желаниями, это и есть тот самый страх, о котором говорят философы, он рождается не столько от ощущения пустоты, сколько от холодящего душу чувства, что ты находишься во власти могущественных, но еще не выявившихся сил. Чего только не случается с людьми в браке – один убивает жену, другой не знает, что его жена еврейка… Вернуться к Роджеру я не могу, он умерщвляет мне душу, он сводит меня с ума. ... просыпаться каждое утро и каждое утро убеждаться, что все по-прежнему, что ты – это ты и от этого ужаса никуда не деться. Мне редко случалось видеть плачущего мужчину, зрелище это внушает мне страх и отвращение. Какая боль. Я не такой, как все люди, у меня жизнь не складывается, ничего не выходит. И вот теперь вы меня выгоните, а ведь если б вы только знали, боже мой… И ощущение того, что Рейчел уже немолода, что она замучена, тоже волновало и трогало меня. А дамам всегда особенно нравится соблазнять аскетов. С женой своего лучшего друга нельзя… – Чего? – Ничего. Вид у них был пасторальный. Делая подарки, мы ублажаем собственную натуру. Ноги не стареют. ... конечно, заметно, что она еврейка: этот изогнутый умный рот, этот хитрый закругленный нос, затененный змеиный глаз. Между мужчиной и женщиной дружба невозможна, – сказал я. Я это только что, во внезапном озарении, со всей ясностью понял. Богатые приятнее, спокойнее, уравновешеннее. Я хочу удовольствия и счастья, а не пошлой чувственной неразберихи. Совершая дурные поступки, мы стараемся обезболить собственное воображение. Привилегия женщины – спасать себя за счет мужчины. Я не думаю, что достиг бы большего, если бы писал меньше. Меньше просто и будет меньше, только и всего. Я могу. Мы должны спорить, бороться, если хотим любить. Не будьте со мной так холодны. В этой ее неряшливости, нечесанности, распоясанности было для меня что-то физически привлекательное. Какая-то интимность, благодаря которой я теперь чувствовал себя гораздо ближе к ней, чем тогда, когда мы лежали с ней в постели.

  1 понравилось

  124