– Она была хорошая женщина,... «Вальхен»
fedor_dostojevski_29 июня 2025– Она была хорошая женщина, моя жена. На тебя похожа. Внешне. Но очень… как бы это сказать понятно… очень немка. Правильная, сдержанная, аккуратная, хозяйственная. Она была на десять лет моложе меня и хотела делать карьеру. И не хотела детей. В шестидесятые это у нас было очень популярно: женщина может делать карьеру, и нельзя запирать её в кухне… Я и не собирался запирать, но детей хотел. А ей было нужно сразу всё – карьера, светская жизнь, положение жены молодого профессора, только не дети. В конце концов обоим это надонадоело, и мы разошлись. Через десять лет. Мирно разошлись. Я остался со своей химией, а она – со своей карьерой модного журналиста.
– И что, ты больше не женился?
– Не сложилось как-то. Жениться просто ради женитьбы больше не хотелось, а влюбиться настолько, чтобы что-то менять в жизни ради другого человека… не случилось. Я и женился-то, когда мне уже тридцать два было. А развёлся – и вовсе за сорок. Так и живу в обнимку с наукой. …Ты уехала, и я, знаешь, учиться стал как сумасшедший. Помнишь, когда война кончилась, мне уже девятнадцать было, а за спиной – восемь классов народной школы. Как только стало возможно, я бросился навёрстывать. Школу экстерном закончил, в университет поступил, диссертацию защитил.
Работал параллельно. Теперь вот лабораторией руковожу.
– Какой?
– Лекарства разрабатываем. Новые. И преподаю. У меня хороший дом, хотя по нашим меркам – маленький, есть приходящая домработница и золотистый ретривер. Старый уже.
– Ретривер? Это кто?
– Собака такая. Большая, добрая, с висячими ушами. Ты наверняка знаешь таких, просто могла слово немецкое не слышать. Я Зигфрида уже взрослым взял, когда его со службы списали. Он служил на таможне – наркотики искал… а какой-то гад прыснул ему в нос перечным баллончиком, и он нюх потерял. Вот мне и предложили молодого умного пса. Мы подружились.
– А! Поняла. Рет-ри-вер, – произнесла Валя по-русски. – У нас эти собаки тоже так называются.
А у меня две собаки… как это… без породы.
– Дворняги?
– Да, так… А больше никого. Я детей иметь не могла. Горевала очень об этом. Но муж ни разу… плохо не сказал, не обижался. Понимал, что война – она никого не щадила.
– Почему – война?
– Я домой добиралась из Германии и застудилась сильно. Нас тогда американцы из лагерей для перемещённых лиц в своей зоне довозили до советского фильтрационного лагеря на границе. В хороших вагонах везли, с бельём, с отоплением, с чаем, не то что в сорок втором… Кормили нормально. А дальше в фильтрационном лагере страшно было: опять проверки, допросы… А потом надо было ждать, когда эшелон в наши края пойдёт, или – добирайтесь сами как знаете. Мы с Наташей нестали сидеть в лагере. Очень уж домой хотелось. Как документы получили, так и бросились в дорогу. Добирались… на чём могли. Часть пути ехали на открытых платформах с углём. Октябрь на дворе. Холодно. А мы влезли на кучи угля, укрылись… этим… как называется… чем уголь закрывают…
– Брезентом?
– Да, наверное, так… и держимся изо всех сил, чтобы не сдуло. Километров триста так проехали. Вылезали – смех один – чумазые, чёрные, лохматые, как черти! Ели – что с собой было, что меняли на станциях на американский табак из пайков: хлеб, яблоки какие-то… не помню уж. Вот и застудилась. А дома не до лечения было.
Тиль не заметил, что изо всех сил сжимает Валины руки.
– Ты добралась домой… и?..
– И никого. Брат, говорят, погиб в партизанском отряде где-то в горах, мама умерла от тифа в сорок четвёртом. Соседи сказали. Отец на фронте пропал. Тогда, знаешь, считалось, что если пропал без вести, если в списках погибших его нет, то и пенсия за него не полагалась… и считалось, что он, может, и не погиб, а мало ли… в плен попал. В общем, не очень это было хорошо. Лучше бы погиб. Квартиру нашу заняли другие люди, у кого своя сгорела. Вот я и пошла работать и доучиваться. В общежитии жила. Никому мы старались ничего не рассказывать.
…Они говорили и не могли наговориться. Время от времени замолкали надолго. И висел в тёмном ночном воздухе вопрос, который никто из них не решался задать: ты меня помнила? ты меня помнил? И обоим хотелось надеяться, что отзовётся ответом:
я помню тебя всю жизнь… я жду тебя всю жизнь.
В ту ночь они так и не произнесли это вслух. Слишком многое было позади – война и испытания, друзья и враги, свои и чужие решения… и целая жизнь, прожитая друг без друга в разных мирах. Но каждый верил, что, если два человека очень хотят понять друг друга, у них получится.
Москва 2015–2020
1 понравилось15