В середине 1920-х годов... «Красный век»
ViktoriyaBradulova21 февраля 2025В середине 1920-х годов Мартынов наведается и в Питер.
Программа: метит в университет, пробивается к профессору Тану-Богоразу. Тот, поговорив с соискателем и послушав его стихи, отсылает его ко всем музам. Мартынов показывает свои стихи Николаю Тихонову; одно из них - о «безум-ном, загорелом, полуголом» корреспонденте, чей образ отмечен веселой бесноватостью, - Тихонов отбирает для «Звезды» и публикует. Но стать ленинградцем у Мартынова тоже не получается: искупавшись на прощанье в Неве, он возвращается за Урал.
Сибирь — не «Расея». Сибирь - глубоко самобытная, духовно самостоятельная величина, одним из главных измерений которой является то, что она - Восток. Восток, проти-востоящий Западу, и отнюдь не в политическом, а скорее в геополитическом, «земшарном» масштабе. «Медным медом азиатских пчел» пахнут стихи Мартынова, «теплотой нагревшихся песков, пламенем восточных угольков».
Отбыв ссылку, в 1935 году Мартынов возвращается в родной Омск и с головой ныряет в историю Сибири.
Он прочесывает архивы, вчитывается в старые книги и манускрипты, хранящиеся в фондах Омского краеведческо-го музея (хотя за материалами надо бы ехать в Тобольск, бывший в старые времена столицей края). В Тобольск Мартынов попадает уже после опубликования в «Сибирских огнях» поэмы «Тобольский летописец»; кое-что он в поэме уточняет и гордится тем, что неточностей допустил мало.
Цикл сибирских поэм опирается на пласт точных исторических фактов: Петр Великий и сосланные в Сибирь пленные шведы, временщики послепетровской эпохи, Соймонов, краевед и гидрограф, пытанный по ложному доносу, слон, подаренный султаном и сдохший по дороге в Москву, казнокрады при строительстве собора в городе Верном, политика российской власти среди инородцев - кнут, пряник...
Пряник еще опаснее, чем кнут. Мальчика-азиата приручают, берут в русскую школу, готовят в переводчики. «Не палачей, иль, говоря грубее, катов, а нужно в степи толмачей да просвещенных дипломатов». Но мальчик-то пони-мает, что сокрыто за этой лаской. «Раб знает, для чего он куплен и отдан в школу толмачей: чтоб с виду будучи нерус-ским, знать тайну всех чужих речей». То есть шпионить за своими. В ответ - ненависть. Ханы хитры и коварны и не могут сдержать напор кочевых орд, ежемгновенно готовых к нападению на русских. Тщетны попытки приучить степняков к правилам западной цивилизации: «вы не справитесь с этой задачей: инородцы немирны и любят безделье, и едва ль они примутся за земледелье...»
«Не выйдешь ты из-под аресту, а то и выдерут лозой, как смел полковничью невесту назвать сержантовой козой!» — сказано караульному казаку, прошляпившему любовное свидание своего началь-ника, и бедное животное становится чуть ли не эмблемой происходящего: «олуди, коза, блуди, коза, смущай народ че-стной». Фантасмагория!
Работая в стол, Мартынов не только не обнаруживает признаков покаяния, но упрямо гнет свое, доказывая, что после зимы непременно наступает весна и никаким силам не дано отменить эту природную неотвратимость. (Смысл метафоры прозрачен, потому что «зима» - то самое время года, в которое вморожен поэт.) И, в-третьих, в 1947 году, то есть в самом начале «срока», он — в развитие этой мете-ометафоры - пишет следующее стихотворение:
«Когда январь Семнадцатого года вдруг изошел февраль-скою метелью, чтоб обернуться мартом с красным бантом и отступить, и место дать апрелю, и маю, и июню, и июлю, и августу, когда не от прохлады, а без пощады листья пламе-нели, чтоб сквозь сентябрь, сметая все преграды, пришел Октябрь в распахнутой шинели».
Не фантастика ли? «В стол» пишется стихотворение, номинально вполне официозное, и не ради выхода из запрета, а без всякой на то надежды! Николай Тихонов всю жизнь писал «в стол», но он прятал туда то, что никак не влезало в ворота идеологии, а Леонид Мартынов пишет в стол то, что, казалось бы, совпадает с идеологической матрицей!
Да в том-то и дело, что внешне, может, и совпадает, да продиктовано абсолютно независимым духовным поиском, и к тому же вряд ли способно обмануть идеологических караульных 1947 года, отлично знающих, что во всей прежней лирике Мартынова советские символы можно пересчитать по пальцам одной руки*.
В 1938 году Мартынов написал «Нюрнбергского портного» - стихи о немце, который собирается шить одежду «из человечьих кож». По этому поводу биограф поэта заметил, что «внутренне он уже был отмоби-лизован». Разумеется, был. Но не на отображение германо-советских от-ношений, а скорее на раздумье о неизбывности человеческого зверства. Поэтическим обслуживанием власти Мартынов не занимался никогда.
«И вскользь мне бросила змея: — У каждого судьба своя! - Но я-то знал, что так нельзя - жить, извиваясь и скользя».
Не своя у каждого, а общая брезжила судьба. Мы подхватывали строки, осознавая себя: мы презирали извивающихся, ускользающих карьеристов и смиряющихся приспособленцев.
Место жизни - Вселенная. Место жизни поэта - Все-ленная. Масштаб счастья - вселенский. Хватит ли всем места во Вселенной? Хватит! Ибо она расширяется. Правда, не очень понятно, как это связать: «безгранична, но конеч-на», — в этом еще «надо разобраться». Тем более что «там, в небесах, висят еще гроздья соседних вселенных». Но нужно все это охватить. «Люди с широким умственным горизонтом все окрестности этой Вселенной за час обегают бегом». Это вообще общеизвестно.
Постичь фактуру такой безбрежности помогают «теноры XX века» - физики. Клянясь «пречистым атомом и всеми электронами», Мартынов готов «весь мир творить заново».То есть «окончательно упорядочить первоначальный хаос».Если мир - это «бездна пламенных мирков, бешено летящих по орбитам», то надо упорядочить орбиты, угадать траектории, познать законы. Мир пахнет кибернетикой и полупроводниками - значит, «у всего орбита есть и ось».
Добавляется вера в безграничное могущество разума, переходящая у Мартынова в апофеоз интеллекта, которому должно быть подвластно все. Разум освобождается наконец от иронических одежд скомороха. «У ночи — мрак, у листьев - шум, у ветра — свист, у капли - дробность, а у людей пытливый ум и жить упорная способность». Жить - значит размышлять. Видеть невидимое. Ощупывать неощутимое. «Рассудок может сдвинуть горы». Конечно, не сразу: «Всего еще понять не можем - как видно, время не пришло, и долго мы не подытожим всего,что произошло».
Произошло столь много и столь страшного, что итоги и впрямь опасны. А Мартынов охвачен желанием именно все подытожить: осмыслить как целое. Но как? «Рядом с райским садом порядочно попахивает адом»; белое оборачивается черным; корень зла если и найдут, то скорее всего от греха подальше закопают обратно. Но: «прячется и в каждой лжи что-то ей и противоположное, только все как следует свяжи!» По неистребимой гегелевской методике, впитанной, надо думать, с азами марксизма, Мартынов в каждой взаимоисключающей паре отыскивает вектор взаимодействия, «чтобы два облика в один слились, в мечтах лелея нечто третье».
(Вначале Лермонтов вообще не вызывал у Леонида Мартынова интереса, а потом был высвечен как «узел связи»: дама, пренебрегшая вниманием Лермонтова, была, как выяснилось, теткой Елены Блаватской, которая оказалась куда дальновиднее в своих прозрениях, чем Екатерина Сушкова, советовавшая Лермонтову получше обрабатывать свои поэтические опыты... Но убийца поэта ушел-таки от поэтического суда своего однофамильца.)
Увековечивается в московской истории конфузом: метромост «Ленинские горы», через несколько лет он начинает разваливаться, потому что строители, торопясь отрапортовать очередному съезду партии (или успеть к юбилею), подмешивали в бетон ускоряющую затвердение соль, каковая впоследствии стала вымываться дождями. И мост фактически пришлось строить заново, и станцию — уже не «лазоревую», а с «камен-ным панцирем» - открыли уже в новом веке. Мартынов не дожил ни до этой перестройки, ни до переименования станции в «Воробьевы горь».Что такое «Ленинские», он мог объяснить, но вряд ли знал тех воробьев, в честь которых названы и эти горы, и сам берег реки, и станция.
Его охватывает тревога уже и по поводу собственной ро-ли. «Ослабевает интерес к моим блистаньям и твоим, - обращается он к музе. — А почему? А потому, что излучающие свет, мы оба озаряли тьму, которой нынче больше нет». Написано в 1970 году. Еще целое десятилетие предстоит поэту озарять то, в чем вроде бы нет тьмы, прекратившейся в середине 1950-х годов. И притом - у него чувство, что за спиной - пестерь, полный... «найденных потерь».Знаменитые мартыновские цепочки слов, гроздья рифм, орнаменты звуков - вовсе не чистая форма (чистой формы вообще не бывает), - это попытка вернуть распада-ющемуся миру единство хотя бы через связь слов. Это вопль о помощи.
А это: «страна Леведия, страна Лебедия, страна Лива-дия...» Объяснение для непонятливых: «Так на Украине, как и в Болгарии, звались левадами луга и рощицы...» Чу-ет, что ли, где через полтора десятка лет окажутся Украина и Болгария?
«Вы не видели Овидия? - Нет, но видел я Овадия». Это что, игра с древнегреческими нетленностями? Перебирание коктебельских камешков в доме Волошина? Очередная «бе-седа в беседке»?
А может - попытка разгадать, почему эпоха, «сбывая с рук... сбивает с ног»? Попытка заклясть историософский ужас: «Древле был страх омонголиться, позже был страх отуречиться, после был страх онемечиться.» Игра синтагм?
Или - попытка вписать страхи России в страхи человечест-ва, которое «мучится, плачется, молится»? На миру и смерть красна?
«В мои мечты я уходил, как будто бы пустынник в горы, которые нагромоздил век веры для моей опоры, а разуверив-шись в былом, иду в безводные пустыни, надеясь, что, как встарь, и ныне забьет каскад, где бью жезлом... Увы, надежды луч погас! Не выбью ключ, кипящий круто, из недр, ногою топнув, будто копытом яростный Пегас!»
В стремлении найти точку опоры в кренящемся пространстве мироздания и точку отсчета в ускользающем времени истории, все еще надеясь связать пережитое «в единый опыт», - он в последний раз оглядывается:
Все ты должен сказать на столетья вперед,
Оглянувшись назад
На Семнадцатый год!
Человек своего времени, сын своего поколения, великий советский поэт Леонид Мартынов завершает этим стихотворением свой путь.
Он умирает летом 1980 года, когда держава посылает ограниченно-обреченный контингент в последний поход и за-катная заря уже загорается на афганском горизонте.
На его счастье, он не успевает услышать, как звучат медные трубы этого отбоя.
202