Николай Заболоцкий: «Я сам... «Красный век»
ViktoriyaBradulova20 февраля 2025Николай Заболоцкий:
«Я сам изнемогал от счастья бытия...»
С трудом вырвавшись из карагандинской ссылки, За-болоцкий приехал в Москву в январе 1946 года. В сентябре московским литераторам было предписано явиться на общее собрание и одобрить Постановление ЦК партии «О журналах "Звезда" и "Ленинград"»: единогласно проголосовать за исключение из Союза писателей СССР Ахматовой и Зощенко. Для Заболоцкого такое голосование обещало не просто нравственный кошмар, но прямое личное предательство: семь лет назад именно Зощенко, отчаянно рискуя, пытался протестовать против ареста За-болоцкого.
Заболоцкий заявил, что на собрание не явится. Его друзья пришли в ужас. Даже писатели «незапятнанные», имев-шие смелость сказаться больными, всерьез рисковали; что же говорить о недавнем ссыльном, с которого еще не сняты ни судимость по политической статье, ни клеймо антисовет-чика! То, что Заболоцкого восстановили в Союзе писателей (Тихонов тоже крепко рисковал, вытаскивая его из литературного небытия), и то, что в журнале «Октябрь» приняли перевод «Слова о полку Игореве» (приняли, но еще не опуб-ликовали), все это отнюдь не означало московской пропис-ки и гражданской реабилитации. В случае чего Заболоцкому грозило возбуждение дела, новый срок, лагерь, общие работы и - неминуемая гибель.
Он полулегально жил в Переделкине, хозяева дач - писатели - по очереди давали ему приют. Они-то и уговорили его поехать в Москву на проклятое собрание. Можно ска-зать, уломали. Он отправился на станцию. Часа через два изумленные домочадцы увидели, что он возвращается. Пошатываясь и лучась улыбкой, он прямо-таки «изнемогал от счастья бытия». Оказалось, что ни на какое собрание он не поехал, а два часа просидел в пристанционном буфете.
Все были в панике и ждали возмездия, но отсутствие За-болоцкого на коллективном клеймении грешников послед-ствий не возымело. Это было чудо. Но потрясающе даже не это, а то, как он провел те два часа. Он обсуждал с местными жителями свою излюбленную тему: общий строй миро-здания! Именно эту склонность имели в виду мемуаристы, когда отмечали в характере Заболоцкого «давнюю прочную связь с сельской скромной интеллигенцией».
Отсчитаем от года его рождения - 1903-го - в прошлое треть века и представим себе атмосферу, в которой форми-ровался этот характер. Его отец, потомок древних ушкуйни-ков, первым в роду получил образование: стал агрономом.
То было время земств, время врачей, учителей, время народных училищ и показательных ферм, время, когда культура, воспламененная народниками, добралась до провинциальных углов вроде Уржума, что в полутораста верстах от Вят-ки, и «до нашего села» в шестидесяти верстах от Уржума.
Итак, вот сцена, которую мог наблюдать будущий великий поэт. Агроном агитирует мужиков за новую жизнь, де-монстрирует им новейшие сельхозорудия, продуктивные сорта растений и породы скота, научные способы хозяйст-вования, а мужики, почесывая затылки, кряхтят и сообража-ют, как бы им не даться грамотею в обман.
Впоследствии Заболоцкий определил, что его отец «по воспитанию, нраву и характеру работы стоял на полпути между крестьянством и интеллигенцией». Неспроста и сам поэт любил возвращаться в эту точку. Помимо разговоров с отцом о разумности природного миростроения, малолеток листал книги по агрономии и биологии, читал литературное приложение к журналу «Нива», а также русских классиков — их ему усердно подкладывала мать, учительница и восторженная народница. Решающим, однако, было влияние отца, у которого стройность мировоззрения сочеталась с домостроевским стилем в быту.
Заболоцкий никогда не публиковал шутливые стихи, какие писал «к слу-чаю» и «в порядке игры» всю жизнь, - он их не только не хранил, но безоговорочно уничтожал.
Что же до серьезного контакта с победившей советской властью, то летом 1918 года во время каникул Заболоцкий поступил секретарем в один из сельсоветов близ Уржума и крутился между набегами местных бандитов и карательны-ми рейдами латышских красных стрелков, которые зверствовали не хуже бандитов. В следующее лето подступил Кол-чак; шестнадцатилетний канцелярист (служивший уже в одной из советских контор Уржума) эвакуировал дела (шел рядом с телегой, на которой были свалены тюки бумаг и сидела плачущая машинистка) и решил, что если власть возьмут белые, то он станет работать и у белых, и даже, может быть, послужит в их армии.
Послужить пришлось и в армии, но - в Красной.
Разумеется, дальнейший ход истории заставил Заболоцкого упрятать «белые» мысли на дно души; много лет спустя он поведал о них жене, жена еще годы спустя рассказала сыну, сын со временем обнародовал в своей книге*. Но если бы о тех мыслях 1919 года узнали в 1938 году ленинград-ские следователи, выбивавшие у Заболоцкого показания об антисоветском заговоре, не сносить бы ему головы.
А ведь есть своя правда в том мимолетном вторжении белых мыслей в красную реальность. Заболоцкому было все равно, под какой властью жить: под красной звездой, под полосатым триколором или под двуглавой птицей. В по-этической вселенной, которую он в своем воображении вынашивал, все цвета соединялись в бесконечно обновляв-шемся единстве, и какие-нибудь звезды, морские или не-бесные, были так же нетленны, как поминавшиеся отцом-агрономом пташки и букашки. А если по каким-нибудь таинственным законам у иной птахи вырастали две голо-вы, - и такое существо должно было найти себе место в едином, стройном, целостном, разумном природном мироздании.
В сущности, это материалистическое (гилозоистское, как сказали бы философы, а естествоиспытатели сказали бы: натуралистское) мироощущение вытекало из той просве-щенской, научной картины мира, каковую унаследовали и марксисты. Недаром же всю жизнь Заболоцкий штудировал Энгельса. А также Гёте, Сковороду и других мудрецов соот-ветствующего толка. С Циолковским вступил в переписку,
Хлебникову присягал.
На другом конце опьяненной советской литературы такую же глобальную мистерию духа проектировал Андрей Платонов - с такими же трагическими результатами и по-следствиями. Это был общий язык эпохи. Только вот уровни расходились.
«Они дурачки, что не признают меня, им выгодно было бы печатать мои стихи», - с горечью заметил Заболоцкий в конце жизни, держа в руках тощенький, с диким скрипом вышедший, обкарнанный сборничек своих стихов (четвертый за всю жизнь). И оказался прав. В конечном счете эпоха, дострадавшаяся до итогов, включила его в число своих гениев. (Она ведь и Гумилева включи-ла — только сначала расстреляла.) Избежавший расстрела Заболоцкий получил возможность осознать свое глобаль-ное, конечное, всемирное родство с породившим его ве-ком. Драма, так сказать, общая. А роли... Когда в роли умников оказываются дурачки, умники догадываются выступить в роли дурачков.
В ходе внутренних дискуссий он все время говорит об этом и Хармсу, и Вве-денскому, и Вагинову. Метафора не самоцель - она лишь прием, помогающий обнажить реальность. Звукопись не самоцель - пусть этим занимаются «северянины и бальмонты».
Выдумывание новых слов не самоцель - ничего путного все равно не выдумаешь, будь ты хоть двадцати двух пядей во лбу. Никакой «новой школы» не надо, никакого очеред-ного «изма».
А что надо?
Конкретность. Определенность. Вещественность. Чтобы читатель натыкался на слова, как на предметы, ощупывая их руками. Чтобы он разбивал себе голову о слова, разогнавшись меж словами в темном вакууме.
Детски-наивное восприятие?
Да, так! Так, как называл предметы Адам, видя их впер-вые. Так, как живет зверь по естественным законам, как тя-нется вверх растение согласно закону, заложенному в него Разумом Вселенной. Надо обнажить этот Разум, стряхнув с него все, что нанесла прежняя поэзия. Оголить суть. Пустить слово в строку голым, и пусть оно заново набирает значения. И все это заново упорядочить. Каждую тему - в свой столбец.
«Столбцы» - первая, оглушительно скандальная книга Заболоцкого - вошла в историю советской поэзии как апология гомерического абсурда.
Вот попы, бессмысленно кадящие тут и там свой атеистический пафос, Заболоцкий объяснил в 1926 году это таким «практическим» соображением: естественно-научное мировоззрение недоступно для насмешки, тогда как верующего оскорбить очень легко.
Критики и прописывают Заболоцкому: социологию бессмыслицы, трагизм абсурда, гиперболическую беспощадность, распад сознания, троцкистскую контрабанду, половую психопатию, отщепенство.
Заболоцкий коллекционирует отзывы и со смехом зачитывает друзьям. Интересно, ведет ли он статистику? А она говорит об изрядном чутье критиков: чуть не каждый второй дает автору «Столбцов» определение, которое вряд ли стоит опровергать, - юродство.
Юродство - наивная святость, прямо сталкивающая причину с дальним следствием и очерчивающая таким образом абсурд выпадающих звеньев*
В 1929 году над этими приговорами можно смеяться. Но, как замечает лучший биограф Заболоцкого (его сын), «они догадываются, что скоро будет не до смеха». Не так скоро.
Еще почти целое десятилетие свободы отмеряет Заболоцкому судьба: 1930-е годы.
«Природа в речке нам изобразила сколь-зящий мир сознанья своего». Сознание - пароль, лейтмотив, залог и оправдание всего.
В редкие моменты это сознание проецируется на общественную ситуацию и дает странные формулы: «Европа со-знания в пожаре восстания.. Боевые слоны подсознания вылезают и топчутся...» Вряд ли стоит искать здесь параллели с мандельштамовской «Европой Цезарей» - Заболоцкий находится внутри своего сомнамбулического мира и выходит из него в мир людей вовсе не с целью переделывать по-литическую карту. Он дерзает переосмыслить все вещество существования (я опять-таки употребляю платоновский тер-мин, хотя переклички с автором «Чевенгура», кажется, у исследователей Заболоцкого не в ходу).
Трезвым краем своего рассудка Заболоцкий просчитыва-ет резервные пути на случай запрета публикаций. Это - пе-реводы. Перевод «Слова о полку Игореве» с древнерусского на современный русский будет со временем признан не просто новаторским, но лучшим в кругу переложений великого памятника: именно он вытащит Заболоцкого на этот литературный свет из литературного небытия в 1946 году. Переводы грузинских поэтов, начатые в 1935 году, навсегда впишут имя Заболоцкого в русско-грузинские хрестоматии, и в самом конце жизни он даже получит за них от советской власти небольшой орден. Но прежде следователи 1938 года напаяют ему за них «связь с националистически настроенными писателями Грузии»...
Следователи выбивают из него показания пять дней, затем он получает пять лет. Его спасает врожденная аккурат-ность: когда в очередную шарашку требуются чертежники, он осваивает и эту специальность. Но до того — полный набор ужасов: ночные атаки уголовников и общие работы - лесоповал по пояс в болотной жиже, баржа с зэками, утопленная при переправе через Амур, работы в карьере...
В духоподъемно-героической поэме «Творцы дорог» За-болоцкий позднее зашифрует: «Здесь, в первобытном капище природы, в необозримом вареве болот, врубаясь в лес, проваливаясь в воды, срываясь с круч, мы двигались вперед».
Но настоящее первобытное капище - первые пять дней после ареста, с 19 по 23 марта 1938 года: допросный конвейер без сна, лампа в глаза, вопросы, чередующиеся с ударами, обморок, ледяной душ, опять вопросы, удары, опять обмо-рок, опять ледяной душ и вопросы... Тело как-то выдержало, применившись к условиям, а вот сознание уперлось: подследственный односложно отрицал свою антисоветскую дея-тельность. Итог: сознание сломалось, но не согнулось - восемнадцать дней после допросов психиатры приводили душу в норму. После чего Заболоцкого отправили на этап.
Ему клеили две вещи: контрреволюционный заговор и сознательную антисоветчину в стихах. По версии чекистов, заговор должен был возглавить Николай Тихонов, показания на которого и выбивались из арестованных. Но Тихо-нов, по остроумному замечанию Вениамина Каверина, выступая в Большом театре на юбилейном заседании в честь Пушкина, сумел так ловко соединить «гениальность Пушкина с гениальностью Сталина», что сделался сталинским любимцем, в связи с чем дело о «тихоновском заговоре» пришлось срочно отменить.
Осталось второе обвинение: что стихи - антисоветские.
Приглашенный на роль эксперта критик Лесючевский это подтвердил*
(* Лесючевский нашел антисоветчину и у Бориса Корнилова, шедшего по тому же «делу». Тот не обладал стойкостью Заболоцкого, подписал на себя напраслину и погиб. Во время следствия Заболоцкий за-явил, что не имеет ничего общего с таким забулдыгой, как Корнилов. Они были действительно очень разные. Но в давильню пошли оба.)
Самые «продвинутые» лагерные начальники знали, кто у них в строю. Молва сохранила следующий диалог культурного начальника лагеря с культурным начальником конвоя:
Ну, как там у тебя Заболоцкий? Стихи не пишет? Заключенный Заболоцкий замечаний по работе и в быту не имеет. (Усмешка.) Говорит, что стихов больше писать не будет.
Встречная усмешка:
— Ну, то-то.
Есть тяжкая правда в этом диалоге бесов, и Заболоцкий отдает себе в этом отчет: именно и только стихи принесли ему несчастье. Уже освободившись и с головой уйдя в пере-воды, он боится возвращения к собственной поэзии: как бы не навлечь новую беду.
И все-таки к поэзии возвращается, но теперь она - другая.
Ориентиры те же. Вверху светила, внизу «животные, полные грез». Но между ними теперь - не зияние абсурда. Теперь в этой бездне - человек. «С опрокинутым в небо ли-цом». И с тем необъяснимым ощущением счастья, которое немыслимо без боли и слез. Мистическое ощущение запре-дельности, когда сознание побеждает муку бытия и при этом отдается во власть муки. Такое ощущение гибельного счастья доступно только гениям.
В послелагерном десятилетнем наследии Заболоцкого, почти целиком вошедшем в золотой фонд русской лирики, я возьму только один шедевр — из цикла «Последняя лю-бовь». Это - прорезавший сознание рядом с «букетом чер-тополоха» и «полумертвым цветком» - шестнадцатистроч-ный «Можжевеловый куст».
Но прежде надо представить себе то, о чем не сказано в этом стихотворении.
После долгого бездомья Заболоцкий получает жилье в новом писательском квартале. Знакомится и сходится с соседями. Среди них - Василий Гроссман. Начинается интел-лектуальное общение, в котором участвуют и жены. Сам факт такой встречи двух великих писателей достоин внимания и интереса. Тем более что скоро обнаруживается и трещина, причем чисто идейная. Гроссман, язвительный и напористый, не видит разницы между сталинским и гитлеров-ским режимами. Заболоцкого это шокирует..
Я увидел во сне можжевеловый куст, Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон И во сне, в тишине мне понравился он.
...Нет, все-таки поразительно: Гроссман, в ту пору еще не казненный за «Жизнь и судьбу», еще всерьез рассчитывающий получить Сталинскую премию, безжалостно клеймит советскую власть, а Заболоцкий, которого эта советская власть размазала по стене, - противится!..
Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.
...Улыбка - жены. Той, которая разделила с ним многолетний ужас репрессий, слала в лагерь посылки, растила детей и ездила к нему в ссылку. Эта верная спутница обна-руживает вдруг страстный интерес к полемическому темпераменту Гроссмана. Беседуя, они гуляют вдвоем! Заболоц-кий требует прекратить такие прогулки. Она отвечает, что в них нет ничего эротического, это чисто дружеское обще-ние, и было бы оскорбительно его прервать. Он указывает ей на дверь...
Можжевеловый куст, можжевеловый куст
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!
...С патефонной иглы, не кончаясь, стекает «Болеро» Ра-веля. Заболоцкий остается в одиночестве, не расставаясь с портретом изгнанной жены. Не в эту ли пору разглядел Давид Самойлов в его лице черты Каренина?
Они не выдерживают оба, и жена возвращается - за счи-танные дни до его гибели. Счастье это? Горе? Лодейников не мог соединить мыслью два эти таинства жизни. Автор «Лодейникова», прошедший огни, воды и медные трубы, чувствует, как обе эти бездны намертво соединены в замысле мироздания...
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!
«Он говорил, - рассказывала потом Екатерина Васильевна, — что ему надо два года жизни, чтобы написать трилогию из поэм «Смерть Сократа», «Поклонение волхвов», «Сталин».
Меня удивила тема третьей поэмы. Николай Алексеевич стал мне объяснять, что Сталин сложная фигура на стыке двух эпох. Разделаться со старой этикой, моралью, культурой было ему нелегко, так как он сам из нее вырос. Он учился в духовной семинарии, и это в нем осталось. Его воспитала Грузия, где правители были лицемерны, коварны, часто кро-вожадны. Николай Алексеевич говорил, что Хрущеву легче расправиться со старой культурой, потому что в нем ее нет...»
Трилогии Заболоцкий не написал. Последнее его крупное произведение - поэма «Рубрук в Монголии» - как раз попытка связать кровавые концы истории через осознание старой культуры. Поэма — о том, как из Франции в Каракорум через Русь поехал монах-проповедник. Что он узнал?
«Наполнив грузную утробу и сбросив тяжесть портупей, смотрел здесь волком на Европу генералиссимус степей. Его бесчисленные орды сновали, выдвинув полки, и были к Западу простерты, как пятерня его руки».
Через полвека долетают искры предчувствий Заболоцко-го до нашего времени:
«Куда уж было тут латынцу, будь он и тонкий дипломат, псалмы втолковывать ордынцу и бить в кимвалы наугад! Как прототип башибузука, любой монгольский мальчуган всю казуистику Рубрука, смеясь, засовывал в карман...»
Ордынец в полном сознании вселенской мощи Востока растолковывает посланцу Запада бесперспективность его миссии:
Вы рады бить друг друга в морды, кресты имея на груди.
А ты взгляни на наши орды, на наших братьев погляди!
У нас, монголов, дисциплина, убил — и сам иди под меч.
Выходит, ваша писанина не та, чтоб выгоду извлечь.
Можно только вообразить, что вышло бы из-под пера За-болоцкого, дай ему судьба те два года.
Две недели дала судьба.
Упав, он прошептал подбежавшей жене за несколько секунд до смерти:
— Я теряю сознание...
Сознание - самое дорогое, что у него было.
Николай Тихонов в статье, написанной вскоре после смерти Заболоцкого, подвел итог: «Он несомненно принадлежит к тем поэтам, которых сформировала и утвердила революция».
Я бы добавил: «И убила».
1 понравилось233