Анна Баркова: «Кровавые... «Красный век»
ViktoriyaBradulova19 февраля 2025Анна Баркова:
«Кровавые звезды на смирившихся башнях»
О своих предках и вообще о родственниках она вспоминать не любила. Деда еще как-то признавала: «дед убивал быков». Отца же, работавшего сторожем при гимназии, с усмешкой называла «швейцаром», уточняя, что «от лакея недалеко». Похоронив родителей, в опустевшем доме даже наездами бывать не хотела. «Последнюю родню» - дядю и тетю в Кинешемском уезде — не навещала: скучно со «старыми хрычами».
Место и время рождения Анны Александровны Барковой - Иваново-Вознесенск, первый год XX века.
В советском контексте - город героической судьбы: пролетарский бастион, родина первого Совета. В другом контексте - несколько иная репутация: русский Манчестер. Родина террориста Сергея Нечаева, - напоминает ивановский литературовед Леонид Таганов, авторитетнейший знаток, исследователь и издатель Анны Барковой, - и продолжает список знаменитых земляков: Аполлинария Суслова - ро-ковая любовь Достоевского... Константин Бальмонт - огненный провозвестник декаданса... «Люди в этом городе становятся... подвижными, нервными, злыми».
Сама Баркова, оглядываясь из тьмы лет на свое сияющее детство, вспоминает, как «фабричной гарью с младенческих дышала дней. Жила в пыли, в тоске, в угаре среди иванов-ских ткачей... Там с криком: «Прочь капиталистов!» хлестали водку, били жен. Потом, смирясь, в рубашке чистой шли к фабриканту на поклон. «Вставай, проклятьем заклейменный!» - религиозно пели там. Потом с экстазом за иконой шли и вопили: «Смерть жидам!»
У врагов на той стороне
Мой давний друг.
О, смерть, прилети ко мне
Из милых рук!..
Сегодня я не засну...
А завтра, дружок,
На тебя я нежно взгляну И взведу курок.
Пора тебе отдохнуть,
О, как ты устал!
Поцелует пуля в грудь,
А я в уста.
Слепцы, очки наденьте!
Весь мир - эксперимент.
А ты в эксперименте -
Танцующий момент.
Граненым алмазом врезается это четверостишие в историю русской лирики. А автор ждет свершения своей судьбы.
«Все вижу призрачный и душный, и длинный коридор. И ряд винтовок равнодушных, направленных в упор...» Далеки эти цели от тех зоревых звезд, что зажглись десятилетие назад над ивановской хлябью. «Команда... Залп... Паденье тела. Рассвета хмурь и муть. Обычное простое дело, не страшное ничуть». Опыт судебного хроникера корректирует поэтическую ткань. «Уходят люди без вопросов в привычный ясный мир. И разминает папиросу спокойный коман-дир». Последний взгляд в сторону пьянящей молодости и - вот он, новый пейзаж отрезвленной души: «Знамена пламенную песню кидают вверх и вниз. А в коридоре душном плесень и пир голодных крыс».
Анну Баркову берут под стражу после убийства Кирова — в декабре 1934 года. В марте 1935-го из Бутырского изолятора она пишет наркому внутренних дел письмо с просьбой не ссылать ее, а «подвергнуть высшей мере нака-зания» - расстрелу. Нарком Ягода, дрогнув, накладывает на письме резолюцию: «Не засылайте далеко».
Ее засылают в Карлаг.
Сбывается пророчество: сквозь решетку вагонзака она видит азиатскую степь.
Дальнейшие круги — в преисподней.
Коченея по ночам в промозглом бараке и вкалывая от шмона до шмона то в прачечной, то в пошивочной, а также пася овец, варя баланду и выпалывая сорняки в лагерном огороде, вчерашняя пламенная бунтарка спасается музыкой слов. И взлетает поэзия ввысь:
Степь да небо, да ветер дикий,
Да погибель, да скудный разврат.
Да. Я вижу, о Боже великий,
Существует великий ад.
Только он не там, не за гробом, Он вот здесь, окружает меня,
Обезумевшей вьюги злоба
Горячее смолы и огня.
Элементарное объяснение: осмыслить современность, то есть свести счеты с теми мерзавцами, которые упекли Баркову в лагерь, - за такую попытку можно и новый срок схлопотать. Даже если что и складывается, ни записать, ни прочесть никому нельзя. Но эта, внешняя, причина, думается, не единственная, а есть и внутренняя: невозможно понять смысл этой реальности. Кроме одного: что между лагерем и «волей» нет большой разницы.
Это страшное открытие подтверждается в 1940 году, когда, отмотав срок по полной, вчерашняя арестантка выходит на свободу и начинает мотаться за чертой «сто первого ки-лометра», пытаясь найти жилье и работу. Война застигает ее в Калуге, там же мучается она и при оккупантах. Освобождение предстает в облике армейских особистов, проверяю-щих, не сотрудничала ли с немцами. Л. Таганов объясняет: «Вероятно, сам ее вид противоречил представлениям о "предательстве", и ее скоро отпустили».
Отпущенная, голодает, мыкается по углам, ходит в об-носках, стоит ночами в очередях за хлебом. Два стихотво-рения, написанные в тот «вольный» период, рисуют грязь, отчаяние, кровь, навоз и «взрывы бомб», отчетливо переводящие стрелку беды с лагеря на оккупацию, а больше - на послевоенную бытовую жуть. Пушкин и Шекспир посрамлены в своей гармонии. Тьма низких истин перечеркивает всякую попытку что-то лепетать про возвышающий обман.
Муза немеет.
Поэзию вытесняют другие жанры. В панических письмах довоенным знакомым звучит мольба прислать несколько рублей на пропитание. «Пока вы, канальи, гуляли по Моск-ве, пили пиво и вкушали «съедобу» (термины ваши я по-мню), я «загибалась» (это уже лагерный термин) в степях и сопках Казахстана ради прекрасных глаз теперь уже, к сча-стью, покойного Генриха Григорьевича Ягоды. Как жаль, что его не расстреляли шесть лет назад...» Так впервые современная реальность прорывается на бумагу. «Над чем по-смеешься, тому и послужишь». С урками в зоне были, как правило, великолепные отношения, а с «белокровной ин-теллигенцией» в том же лагере - не получалось. Как связать все это в единую картину мира?
«Во что верю я сама? Ни во что. Как можно так жить? Не знаю».
Дневниковые записи по силе и горечи не уступают сти-хам. Но стихов нет. И лишь когда по очередному доносу в ноябре 1947 года Баркову отправляют во вторую «ход-ку» - на 8 лет, — и из ненавистной Калуги она попадает за колючую проволоку в приполярную Абезь, — муза вновь об-ретает голос.
Скука смертная давит на плечи,
Птичьи звуки в бараке слышны.
Это радио. Дети лепечут,
Дети нашей счастливой страны.
Из детского лепета возникает образ «волшебной страны», где есть «чудесная тюрьма», где «кормят белым хлебом», где «нищие на всех углах, и где их прочь не гонят, где с панихидами в гробах задаром всех хоронят».
Чтобы прокомментировать убийственную, гейневскую «невозмутимость» этой интонации, надо вдуматься в то, что из трех арестов, выпавших на долю «антисоветчицы» Анны Барковой, ни один не предпринят по разнарядке сверху, от власти, а все — после доноса «сбоку»: от товарищей на ве-черинке (в 1934 году в Москве), от квартирной хозяйки (в 1947 году в Калуге), от соседей по дому (в какой-то заштатной луганской Штеровке в 1957 году, когда уже не то что Ягоды, но и Сталина на этом свете нет). А реальность продолжает жить и жалить по тем же правилам. В этом случае все, что случается, приходится принимать уже как фатум.
Ужас принимает черты статистической обыденности. Душа согласно кивает: «Ну что ж, я устроена. Есть у меня паек и теплые нары». После срока еще один кивок - прощальный:
«Свобода! Свобода! Свобода! Чужие дома. Тротуары. Все можно: хоть с камнем в воду, хоть Лазаря петь — на базары».
Зона лагерная становится зоной неслыханной внутренней свободы, тайной, как завещали Пушкин и Блок. Душа обретает голос, завершая скитанье. Поэзия взлетает, охватывая мир как целое. Но и разум попутно сводит счеты.
2 понравилось114