Деревня на Ярославщине, где... «Красный век»
ViktoriyaBradulova18 февраля 2025Деревня на Ярославщине, где родился и провел детские годы Алексей Сурков, называлась Середнево. Эпоха стерла эти места, смыла следы, залила водой Рыбинского моря.
Несколько сцен предреволюционного детства врезались в память мальчика, родившегося в последнее лето последнего года уходящего в небытие XIX века.
Врезалось: когда одна из бабок шла замуж, перед ней по-ложили две шапки (женихов было два): «Выбирай!» Девочка выбрала мужа, не зная, кого выбирает.
Врезалось: секут беспутного парня, парень орет и мате-рится, народ смотрит.
Врезалось: надо бояться помещиков. Это господа Вадковский, Голохвостов, Михалков...
Наконец, перемена: везут в Рыбинск деревенских «однокупельников» (в один день крещены) - слово-то какое!
Плач родных. Полтинник в руки, билет до Питера - и выплывай как знаешь. «Тяжело служить в трактире «Золотой якорь». По утрам вставай в четыре, чашками брякай...»
Университет ненависти двенадцатилетний пацан проходит «на побегушках»: мебельный магазин, столярная мастерская, портовый склад. Сходки, митинги, советы. Духовный наставник - рыжебородый буян по фамилии Оськин - каждое утро гонит за газетами: купить надо больше-вистскую «Правду» и меньшевистский «Луч»; в скверике у Михайловского манежа надо успеть прочесть, пока Оськин не хватился.
Продолжение ликбеза - рядом: «Меж взрослых рабочих мальчишечьи стайки. Сутулые плечи. Упрямые лбы. Погоны. Шевроны. Казачьи нагайки. На совесть расчесанные чубы».
Ленин с балкона дворца Кшесинской довершает просвещение (не зная, конечно, что в толпе ему жадно внимает семнадцатилетний рядовой рабочего класса).
Некрасов (вынесенный из четырех классов середневской школы) дополняется Демьяном Бедным, чья простота окончательно убеждает волонтера революции, что лучшее дело в жизни - поэзия.
Ворох стихов, которые Сурков рассылает по редакциям, исчезает в небытии. Надо отдать должное начинающему автору: ни один из этих ранних опытов он не сохранил.
Описывал пережитое - в более поздних стихах. Тогда же не до того было: из четырех войн, которые отмерила судьба «рядовому» поколения, первая ставит его под ружье в 1918 году. Вовремя родился! «На белый снег по кромке клеша густая кровь стекает вниз. А ну-ка, мальчик мой, Алеша!
Вперед, в штыки, за коммунизм!»
Плен у белоэстонцев. «Бараки. Проволока в три ряда. Бе-тонный мусор крепостных развалин. Идут дожди. Проходят поезда. Три раза в день из Гапсала на Таллин».
Так эти события воспроизведены поэтом.
А вот как они же воспроизведены агитатором-пропагандистом, который, по собственному признанию Суркова, несколько мешал в его душе поэту, ибо соблазнял слишком простыми и ясными решениями: «Было боевое фронтовое крещение огнем, был горький, наполненный тысячами смертей и немыслимыми страданиями год плена у белоэстонцев. Опять была армия, борьба с кулацкими бандами Антонова в Тамбовской губернии. На войне и в плену, увидев воочию звериную, бессмысленно жестокую суть и обличие тех, кто кичился фальшивым званием защитников культуры и человечности от большевистского варварства и бесчеловечия, завершил я прохождение курса «науки ненависти» к капитализму и капиталистам, их помощникам и лакеям»
Советская власть открыла путь в поэзию, но прежде провела по маршрутам все той же «науки ненависти»: рядовой агитпропа, избач, уездный селькор, волостной стенгазетчик, борец с кулачеством, самогонщиками и хулиганьем, рядовой политпросвета, редактор комсомольской газеты, активист Пролеткульта, потом РАППа: рыбинского, ярославского, московского. И, наконец, поэт.
Некоторые «морально чистые» интеллигенты, - заявляет Сурков, - спрашивают чекиста: «Неужели, когда ты посылал людей на расстрел, не просыпалось в тебе чувство гуманизма и ты ни разу не ставил себя на их место?» — и объясняет интеллигентам вместе с чекистом: «Я на их месте всю жизнь стоял. Когда мужик на поле выдирает лебеду, он не спрашивает ее, приятно ей это или нет. Он хочет, чтобы у него ребята с голоду не сдохли!»
«Убей его!» Слез нет. Только сухая ярость.
Первые слезы — «Утром Победы» - в мае 1945-го.
Как надо было скрутить душу для такой бешеной решимости? Куда схоронить жалость, нежность, любовь? Или их уже не было?
Были. Спрятанные в письме к жене, шестнадцать «домашних» строк, которые запросто и сгинуть могли вместе с письмом тогда же, осенью 1941-го, когда Сурков прорывал-ся из окружения под Истрой со штабом одного из полков.
Но вышел к своим и вынес написанное ночью, в окружении, упрятанное от ненависти:
Бьется в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза, И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Надо было зарыться в снега, в окопы, в землю, чтобы возникла простая и подлинная мелодия:
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Эти строки, переписанные из блокнота, ушли в Москву. Несколько месяцев спустя произошло следующее. В редакцию фронтовой газеты явился приехавший из эвакуации композитор Константин Листов: «Нет ли чего-нибудь для песни?» Сурков вспомнил, поискал в блокноте, переписал слова, отдал и забыл. Через неделю Листов вновь появился.
Попросил у фотографа Савина гитару, спел песню. И тут Савин попросил у Суркова слова...
Слова эти вскоре опубликовала «Комсомольская правда», и через некоторое время песню пели уже на всех фронтах от Севастополя до Ленинграда.
Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага.
Эти «четыре шага» всполошили военных цензоров: расхолаживают! «Вычеркнуть! Или отодвинуть смерть подальше от окопа». И вычеркивали! Ольга Берггольц услышала песню, когда была на крейсере «Киров»: офицеры в кают-компании слушали ее по радио. Когда строчек о четырех шагах в радиопередаче не обнаружилось, моряки, возмущенные, выключили радио и, восстанавливая истину, трижды спели запрещенный куплет!
А потом и следующий:
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
Софья Кревс - вот кому посвящена эта песня. Как и все лирические стихи Суркова за всю жизнь. Софья Кревс - возлюбленная, невеста, жена. Нет ли потаенной символики в ее фамилии? Не древние ли славяне - кривичи - дремлют в слове «Кревс», сохраненном балтийскими народами? Может, не только поезда «из Гапсала на Таллин» провожал глазами из окна лагерного барака молоденький красногвардеец в эстонском плену?
Ни одна из боевых песен Суркова, которые наизусть зна-ла страна, не сделалась такой любимицей, как «Землянка».
Апофеоз любви посреди ненависти - этим шедевром и суждено было Суркову войти в вечный синодик русской лири-ки. Посреди эпохи - «жестокой и дикой» - необъяснимое ощущение счастья.
Кажется, впервые это ощущение напрямую передано поэтом в стихотворении «Ровеснику», написанном в 1944 году на Прибалтийском фронте и обращенном к Исаковскому:
Пусть дороги в эпоху новую
Не разведаны и опасны, —
Мы свою судьбу сквозняковую
Ни на что менять не согласны.
Счастье, выплавленное из несчастья, — лейтмотив.
В конце 50-х годов, когда я работал в «Литературной газете» и ездил в республики на писательские съезды, мне довелось наблюдать Алексея Александровича в роли официального гостя: как на трибуне, так и в кулуарах. Веселый, крепкий, находчивый, он был в центре подчеркнутых симпатий и скрытых антипатий. Злые языки шептали: «гиена в сиропе» (чуяли за широкой улыбкой хватку железного бойца), добрые просители уповали: помогите издать Ахматову — и помог, и «пробил».
1 понравилось56