Илья Сельвинский: «Этот... «Красный век»
ViktoriyaBradulova18 февраля 2025Илья Сельвинский:
«Этот стих... как стакан океана»
В его фамилии чудится что-то жарко-тропическое, что при его любви к запредельным краскам естественно (хотя, родившись на юге, он всю жизнь тяготеет к северу). Но это обман слуха: фамилия - не его. Биограф Сельвинско-го Лев Озеров* начинает очерк с удивительной справки: дед поэта имел только имя - Элиогу. Став кантонистом фанагорийского полка, дед получает фамилию павшего в бою однополчанина: Шелевинский. У сына фамилия переогласовывается в «Селевинский» (сын, между прочим, тоже воюет: из русско-турецкой войны 1877 года выходит инвалидом).
Внук получает фамилию: Сельвинский.
Тут что-то провиденциальное: всю жизнь он как поэт влезает в чужие шкуры: то царь, то бунтарь, то развеселый бандит Улялай, то железный комиссар Гай, то спец-интел-лигент Полуяров, то партократ Кроль - фамилии сплошь «значимые». И — чужие.
А имя... Илья-Карл - кажется, что это какая-то калька с немецкого. По аналогии с Карлушей Мейерхольдом, который стал Всеволодом, окрестившись уже по вполне осознан-ному решению, Сельвинский может показаться Карлом, взявшим себе «Илью» уже в ранге русского поэта. На самом же деле все наоборот! Ильей его нарекают родители (скорее всего — в честь дедушки Элиогу). А Карла он приписывает себе сам, и вот почему: двадцати лет от роду влезает в первый том «Капитала» и от восторга перед автором этого сочинения добавляет его имя к своему - во все документы на всю жизнь.
На всю жизнь запомнив жизненный вакуум, над которым сплетаются идеи, Сельвинский, как одержимый, мечется в поисках ощутимых впечатлений - и неустанно подставляет под стих реальность.
В какой-то мере тут сказывается потомственная деловая хватка: отец, хоть и разорившийся после 1905 года, был до того довольно успешным предпринимателем-меховщиком, так что сын, окончив московский университет, находит себе применение в качестве эксперта по пушнине — это позволяет ему не только написать «Пушторг», но и исколесить одну шестую часть суши от столицы до Урала и далее: до Камчатки, до Чукотки...
Более же всего располагают к смене занятий сызмала ощутившиеся физические потенции: Илья-Карл вкалывает юнгой и матросом на черноморских судах, качает воду в отеле «Дюльбер», грузит консервы на фабрике, обучает плаванию курортников и даже борется на цирковой арене под именем «Лурих !!» (соответствующая атлетическая фотография украшает итоговое Собрание сочинений). Далее: он плавает со Шмидтом на «Челюскине», скачет с чукчами на собачьих упряжках, работает сварщиком на электрозаводе, комиссарит на фронте с первых дней войны, в нарушение устава участвует в конной атаке, за что сначала отсиживает на гауптвахте, а потом получает чин подполковника...
Реальность, преследуемая таким неотступным образом, отвечает поэту тем, что в 1943 году его вызывают с фронта на заседание Оргбюро ЦК партии и в присутствии Сталина задают вопрос: кого он имел в виду, когда писал в поэме «Россия»: «Сама, как русская природа, душа народа моего - она пригреет и урода, как птицу, выходит его»? Сель-винскому удается выскочить из этого испытания живым, но в дневнике он записывает, что шел на Оргбюро молодым че-ловеком, а вышел с заседания дряхлым стариком...
Это не мешает ему десятилетие спустя, уже после смерти вождя, отправиться с первопроходцами покорять целину.
Неуемный испытатель идей на прочность продолжает бросаться в жизненные волны и бороться с океаном, пытаясь поставить его на службу человеку: загнать в турбины, в тру-бы, на худой конец - в стаканы...
Начало бурной поэтической славы — в 1921 году: триум-фальный дебют юного евпаторийца в Москве, где в Союзе поэтов он читает своего «старомодно-дерзкого» «Коня», и поэты (в присутствии Маяковского) принимают его в свой круг.
В университете он с ходу попадает на лекцию Луначар-ского. «Это была не лекция — это был призыв! Гимн!.. Слезы перехватывали мне горло.
(«морская волна - в артериях с тех пор, как предки мои взошли ящерами на берег»)
«Умка - Белый Медведь», написанный по впечатлениям от поездки на Чукотку, прошел более ста раз в московском Театре Революции и был снят только после скандального доноса, будто автор издевается над народами Севера.
На старый тихоновский вызов (насчет людей, из которых надо делать гвозди): «сокрушаясь о гвозде, я не был винти-ком нигде» (в сущности, это еще и ответ Сталину, его известной метафоре о людях-винтиках).
А вот ответ Хрущеву, который в 1956 году разоблачает Сталина: «Народу нужна Правда: чем горше она, тем слаще».
2 понравилось61