Павел Антокольский: «Небыль... «Красный век»
ViktoriyaBradulova18 февраля 2025Павел Антокольский:
«Небыль сама превращается в быль»
В числе ветеранов своего поколения, которое с гордос-тью называл великим и каленым, а себя — его слугой и старожилом, он шутил над своей «проклятой живучестью» и в воспоминаниях о юности любил представлять себя веселым шалопаем. И в школе (в московской частной гимназии) учился неважно, так что родителям пришлось нанять студента-репетитора. И юридический факультет предпочел филологическому, потому что надеялся, что у законников будет легче «кое-как сдавать экзамены, поменьше ходить на лекции и совсем не работать сверх положенного».
Меж тем образ забубенного гуляки (что-то вроде Вийо-на) плохо сочетается с репутацией скрупулезного профессионала, высокочтимого маэстро стиха, каковая сопровождала Антокольского до конца дней (он дожил до толстовского возраста, одряхлел, но артистический облик сохранял и без трубки, бабочки и берета на людях, кажется, не появлялся).
Но что верно, то верно: сдавать экзамены (идеологические) не любил, заказ (социальный) сверх положенного не отрабатывал. Его действительно что-то словно бы проносило мимо воспламеняющих реалий повседневности.
Студент-репетитор, живущий у них в семье, в 1905 году ввязывается в уличную борьбу, баррикада - рядом в переул-ке, так что родители девятилетнего нерадивого гимназиста кормят рабочих, забегающих в дом после перестрелки. Однако эти события так и не становятся стержневыми в памяти будущего поэта.
И от потомственной профессии юриста отказывается с легким сердцем: в университете открывается студенческий театр, и сын присяжного поверенного, бросив академические занятия, устремляется туда.
Последний российский император, чей путь размечен «от черной Ходынки до желтой Цусимы», ложится в могилу вместе с сыном. Финальные строки «Отец, мы доехали?
Где мы? — В России. Мы в землю зарыты, Алеша» (порази-тельные по своей силе) в 1929 году из печати изымаются (и можно догадаться, почему). Но даже и без них автор стихотворения немедленно попадает у критиков в монархисты.
Восток. Сюда Антокольский попадает тридцатью шестью годами позже, чем на Запад, но если учесть неизменность его поэтических принципов, то можно предположить, что и в 1923 году он увидел бы Восток приблизительно так же, как увидел в 1958-м, когда посетил Вьетнам.
Будда. Дракон и Тигр. Бронзовый бюст вождя коммунистов, зарытый художницей в джунглях на время войны с французскими колонизаторами. «И будет день, и сотни тысяч рук дотянутся до цоколя трибуны, и Хо Ши Мин тебя заметит вдруг, седой, как лунь, и узнанный, и юный». Наверное, в 1920-е годы были бы другие имена и реалии. Но идея та же: «и желтый кули, и черный бой, и белый докер при встрече легко находят между собой понятное им наречье».
В день Красной Армии он воображает себя в пилотке, с командирским биноклем в руках. «Крепчает наш мороз. Гудят в железной вьюге заиндевелые тугие провода. Мы вгля-дываемся: на севере, на юге, на западе черно. Черно, как ни-когда». Нет, все-таки «чертеж», «сказка» проступают и теперь: пробирки, карты, Баба-Яга... «Мы принесем к себе Германию такую, как связку милых книг, замаранных в крови, припом-ним, перечтем, полюбим, потолкуем опять "о Шиллере, о славе, о любви"». Перечтем, потолкуем - но прежде повоюем: «За ту Германию с другой мы будем драться, за слово Гуттена в крестьянской старине, за Гейне юного, за конченное братство, за все, что сожжено в фашистской стороне...» В реальности все будет не так, как ожидалось.
15 июня 1941 года сын Павла Антокольского Владимир кончает школу. 22 июня отправляется копать противотанко-вые рвы. В конце сентября мобилизован в армию. Направлен в Фергану в артиллерийское училище. 10 июня 1942 го-да, произведенный в младшие лейтенанты, едет на фронт. 13 июня с передовой посылает отцу открытку. 18 июня - вторую. І июля отец отправляет сыну большое письмо, которое тот, видимо, не успевает прочесть. Через две недели письмо возвращается с пометой: «адресат выбыл 6 июля».
...6 июля 1942 года...
Еще через несколько дней из части приходит солдатский треугольничек: «..хочу сообщить Вам о весьма печальном событии... Ваш сын Володя... Постараемся отомстить немецким сволочам...»
Автору этого письма-треугольничка и самому-то остается жить (воевать) десять недель. Но он успевает рассказать о том, как погиб младший лейтенант Владимир Антоколь-ский. Судьбе угодно, чтобы отец узнал детали, похожие на аттракцион из бесовского балаганчика: «пуля ударила в верхнюю губу, пробила и в полости рта разорвалась...»
Отец записывает в дневнике: «Кончилось, кончилось, кончилось — навеки» и начинает поэму «Сын». Возможно, это был единственный способ не сойти с ума от боли.
Через год поэма появляется в печати. По моему твердому убеждению, она входит в сокровищницу мировой лирики. И именно она делает Павла Антокольского одним из великих поэтов «Октябрьского поколения».
Первые же строки поражают своей тональностью. Невы-носимая, всесокрушающая боль - и попытка ее «не заме-тить», обращение к сыну как к живому, - детски-наивное, заведомо бессильное и потому страшное:
Вова! Я не опоздал! Ты слышишь?
Мы сегодня рядом встанем в строй.
Почему ты писем нам не пишешь,
Ни отцу, ни матери с сестрой?
Вторая изначальная неразрешимость: поэма - отчаянный протест против смерти, разлучающей души, это не что иное, как наведение загробной связи (так сказали бы верующие); и она же — акт безнадежности, леденящее созерцание пустоты, в которую обрушивается бытие. О, если бы верить в какое-нибудь загробное существование, в потустороннюю встречу...
Нет. Отрезано. «Кем был мой сын? Он был Созданьем Божьим? Созданьем Божьим? Нет, и это ложь».
Небытие, над которым возведено «планетарное человечество», не знает жалости. «Начала нет, как, впрочем, нет конца». Мысль о конце не отпускает. Но мысль не может одолеть бездны: «Оба мы - песчинки в мирозданье. Больше мы не встретимся с тобой». Какая фатальная, ледяная, дохристианская, дочеловеческая стойкость»!.. И потому — человеческая, чисто человеческая, слишком человеческая. Перед полным небытием.
Над бездной выстраивается судьба, не знающая и вместе с тем знающая о своей приговоренности.
Видишь - вот сквозь вьющуюся зелень
Светлый дом в прохладе и в тени,
Вот мосты над кручами расселин.
Ты мечтал их строить. Вот они.
Если бы это, построенное, утешало в смерти... Но выстраивается то, что изначально обречено. «Макеты сцен, не игранных в театре, модели шхун, не плывших никуда...» Детство сына, прошедшее в мечтах, чертежах и проектах, под музыку радио, в которой «скрипичный вихорь» мешает-ся с «боевой медью». Память о подростке собрана из предметов, оброненных и забытых:
Стамеска. Клещи. Смятая коробка С гвоздями всех калибров. Молоток.
Насос для шин велосипедных. Пробка С перегоревшим проводом. Моток Латунной проволки. Альбом для марок.
Сухой разбитый краб. Карандаши.
Вот он, назад вернувшийся подарок,
Кусок его мальчишеской души,
Хотевшей жить. Не много и не мало — Жить. Только жить. Учиться и расти.
И детство уходящее сжимало
Обломки рая в маленькой горсти.
Обломки рая — это поразительно сказано. Рай не рождается и не вырастает — он, как в конструкторе, собирается из деталей, из материалов, из чертежей.
И так же смерть сына, собирающаяся где-то в другой точке глобуса, складывается из химии, «по-немецки»:
Я слышал взрывы тыщетонной мощи,
Распад живого, смерти торжество.
Вот где рассказ начнется. Скажем проще -
Вот западня для сына моего.
Ее нашел в пироксилине химик,
А металлург в обойму загвоздил.
Ее хранили пачками сухими,
Но злость не знала никаких удил.
Она звенела в сейфах у банкиров,
Ползла хитро и скалилась мертво,
Змеилась, под землей траншеи вырыв, -
Вот западня для сына моего.
По мистическому «закону» год рождения сына - 1923-й - совпадает со временем поездки отца по Гер-мании, той самой, что поэтическим дневником вошла в книгу «Запад» и отложилась в памяти «вспышками мертвенных реклам». Теперь из германского провала встает фигура убийцы сына — бодрого фашиста, а за ним — фигура его отца:
«Твой час пришел. Вставай, старик. Пора нам. Пройдем по странам, где гулял твой сын».
Гитлеровское нашествие на Европу, огнем сметающее всё, высвечивается параллельно тому строительству, которое сулит рай, но обречено рассыпаться обломками.
Острейший стык - книги:
Еще мой сын не смог прочесть, не знал их, Руссо и Маркса, еле к ним приник, -
А твой на площадях, в спортивных залах
Костры сложил из тех бессмертных книГ...
Все путаней нехоженые тропы,
Все сумрачней дорога, все мертвей...
Передний край. Восточный фронт Европы —
Вот место встречи наших сыновей.
Мы на поле с тобой остались чистом, —
Как ни вывертывайся, как ни плачь!
Мой сын был комсомольцем.
Твой - фашистом.
Мой мальчик - человек.
А твой — палач.
53