Она остается. Кроны деревьев становятся гуще. Весенние эфемеры отцветают в тени многорядника и страусника. С юга прилетают рубиновогорлые колибри; парусники и бархатницы порхают в ветвях кизила; певчие птицы ищут себе пару и вьют гнезда. В лесу по утрам слышно, как жуют гусеницы. В саду у подножия яблонь цветет дикая морковь, на яблоки глядят из-за ограды голодные оленьи глаза.
Она спит в мансарде, на большом мягком матрасе, в окно открывается вид на лес. Она моется под золоченым душем, готовит сморчки с черемшой и яйца, которые крадет из соседских курятников. На самом деле есть ей не нужно, да и мыться тоже, но хорошо, что эти удовольствия по-прежнему доступны. Как и радость от плавания, от ныряния в темную глубь горных озер, без оков дыхания. В теплую погоду она ложится на камни, нагая, и пропускает солнце сквозь себя – как пропускает потоки воды, купаясь в водопадах. Она подглядывает за знаменитым актером, когда тот приезжает, спит с ним в одной постели, устает от его красоты, от гудения кондиционера, от садовника с вечно ревущей газонокосилкой. Ночует в медвежьих берлогах, в пустых домиках на деревьях, у бассейнов с теплой, грязноватой водой. Бродит в зарослях папоротника, золотарника, посконника. Когда надоедливый гость уезжает, она возвращается.
Она наблюдает. Ничего другого делать не нужно, лишь наблюдать. Никаких больше заявок на гранты, никаких собраний, если только ей самой не захочется на них побывать. Никаких имейлов – наравне с вечной жизнью, метемпсихозом и возможностью пробовать ядовитые грибы это одно из величайших благ, обретаемых в смерти. Взамен – одиночество.