Было сколько-то... «Бунтарка и колдун»
ilya6814 февраля 2024Было сколько-то раздирающей болью темноты, когда и гром и молния бушевали во мне, а потом стало тихо и вернулся свет.
Было могучее солнце с длинными лучами, на которых оно стояло. Была мягкая трава низины, живущая сочной зеленью своего раннего младенчества. Радостные птички летали надо мной, не спрашивая, зачем лежу на мокрой траве. Гриф острым взглядом прицелился в меня из синего неба, но, увидев, что не умираю, а умножаю жизнь, поспешил укрыться за облаком.
Плоская змея по имени гюрза, пробудившись от зимней спячки и расставшись с подругами, подползла ко мне и стала шипеть. Я замерла под ее взглядом, но тут же явился еж. Он зафыркал на змею, и она уползла под камень. У меня стихли боли, но я боялась подняться. Еж не отходил от меня, и я поняла — чего-то ждет. То был знакомый мне с детства ежик. За прошедшие годы он поседел, лицо его покрыли морщины, но, как и раньше, он ждал моей доброты. Повернувшись на бок, я взяла его в ладони и стала выдергивать из его спинки насосавшихся кровью клещей. Колола пальцы, но старательно добывала красные шарики из глубины иголок. Клещи убегали, и я давала ежу догнать их и казнить. Он их давил и урчал от радости, а потом возвращался ко мне на мягких лапочках и ждал, чтобы еще поискала. Вот и хорошо, что он здесь оказался. Спас от змеи и отвлек от первой неистовой боли. И я забыла, что мне надо тужиться, и приподнялась на локте.
Еж сказал: «Фр-фыр-фр!» — что означало: «Дай чего-нибудь вкусного!»
Рядом с золой погасшего костра лежали в беспорядке наши припасы и наше оружие. Я дотянулась до мешочка с боорсаками и несколько штук подарила своему гостю. Еж поел и, довольный тем, что насытился, сказал: «Фыр-фр-фыр!» — что означало: «рахмат», или спасибо.
Молоденький ручеек прибежал ко мне от верхнего снега. Он только что родился и от радости пенился. Он не знал, что ручейков много, как и я не знала, что в то утро сотни киргизок рожают под тем же солнцем.
У меня утихла боль, и я захватила побольше воды из молодого ручейка, наполнила свои ладони и умылась, и сняла с себя свой богатый элечек *, подаренный мне в день свадьбы с Белеком, отмотала несколько аршин и разрезала на пеленки, одной утерла лицо, а другие положила рядом на траву, чтобы легко было достать; и ножницы тоже положила рядом с собой; я перекатилась на полушубок Серкебая, который он забыл надеть; я сняла то, что надо было убрать с пути ребенка; я попила из ручья большими торопливыми глотками и поспешила лечь, потому как подбиралась ко мне боль и рвалась из горла криком, и я кричала и тужилась, тужилась и кричала: «Апа, родненькая моя апа!» ‚ Потом снова стало тихо. На ближнем кусте барбариса лопнула почка, и я услышала, как вскрикнул народившийся листок. Горы девять и еще девятьсот девяносто девять раз повторили и умножили крошечный крик барбарисового листка; это был хор, это была музыка для меня, и я расширилась и открылась. Настало теплое, мокрое время, в котором я барахталась и вопила; и я поймала руками нежное скользкое существо, которое еще было одно со мной... Я готовила ножницы, но забыла о них и перегрызла соединяющее нас, как это делала ежиха, как это делала волчица, как это делала косуля... Как это делают все теплые и мокрые в час рождения нового существа...
...Я взяла в свои ладони что-то беспомощное и повернула под солнцем, под горячими его лучами. И ветер утих, и змея не шуршала под камнем, только ежик фырчал, что уйти не может, потому что меня сторожит, и предупреждал, чтобы я не укололась и не уколола свое дитя. Он первый громко проговорил: «Суюнчу, суюнчу!» Это я слышала. И от него первого я услышала: «Кырк-джылкы!» — он мне сказал, что родилась дочка. Родилась, но еще не дышала и не кричала. Я ее слегка шлепнула, и она вздрогнула в моих ладонях, отворила глаза и тоненько всхлипнула, а потом вскрикнула; я ее завернула, и первая пеленка промокла — пеленка, отрезанная от элечека. Эту пеленку я отбросила и взяла другую, но ее обсыпали рыжие муравьи. Тогда я позвала ежика, и он их прогнал, а муравьи обиделись и сказали, что чистили материю, чтобы в ней не было болезней, и я у них попросила прощения. А потом попросила рыжих муравьев очистить остальные разложенные на траве пеленки из элечека. И они почистили. Я завернула маленькое свое существо и прижала к себе, освобождая набухшую грудь. Я прочитала иссохшими губами тобо — благодарственную молитву аллаху. Я обратилась со словами мольбы к солнцу, чтобы не пряталось за тучи. Я просила всех, кто был рядом,— муравьев, ежика, барбарисовый куст и даже злую гюрзу, которая смотрела из-под камня, чтобы прокричали азан — назвали мне имя народившейся девочки. Но никто не прокричал, и не прошептал, и не прошелестел, и не прошипел. Только веселый пенистый ручеек, огибая меня и прыгая через камни, катился и бурлил, повторяя одно слово, одно имя: «Буюркан, Буюркан, Буюркан!»
---------------------------- * Элечек — головной убор женщины: намотанная вокруг головы белоснежная тонкая ткань длиной до ста аршин. В случае острой необходимости, чаще всего в пути, во время кочевья, женщина отрезала кусок, как бинт для перевязки раненого, как платок или как пеленку; могла подарить сколько-то аршин девушке или бедному путнику.
5 понравилось263
