Он проснулся и сразу же... «Триумфальная арка»

• 

  xvostik

  24 апреля 2009

  В друзья

  Он проснулся и сразу же почувствовал, что Жоан находится в комнате. Было еще темно, и он не мог ее видеть, но знал, что она здесь. Комната стала иной. Окно стало иным, воздух стал иным, и он стал иным. – Перестань дурачиться! – сказал он. – Включи свет и подойди ко мне. Она не пошевелилась. Он даже не слышал ее дыхания. – Жоан, – сказал он. – Не будем играть в прятки. – Не стоит, – тихо ответила она. – Тогда иди ко мне. – Ты знал, что я приду. – Не мог я этого знать. – Дверь не была заперта. – Она почти никогда не бывает заперта. Она с минуту помолчала. – Я думала, ты еще не вернулся, – сказала она наконец. – Я только хотела… Думала, ты сидишь где нибудь и пьешь. – Я тоже думал, что так будет. Но вместо этого я играл в шахматы. – Что ты делал? – Играл в шахматы. С Морозовым. Внизу, в комнате, похожей на аквариум без воды. – Шахматы! – она отошла от двери. – Шахматы! Как же так?.. Разве можно играть в шахматы, когда?.. – Я бы и сам не поверил, но, оказывается, можно. И совсем не плохо получается. Мне даже удалось выиграть одну партию. – Ты самый холодный, самый бессердечный… – Жоан, не устраивай глупых сцен. Я люблю театр, но сейчас мне не до него. – Я и не думаю устраивать тебе сцен. Я безумно несчастна. – Хорошо. Не будем говорить об этом. Сцены уместны, когда люди не очень несчастны. Я был знаком с одним человеком, который сразу после смерти своей жены заперся у себя в комнате и просидел там до самых похорон, решая шахматные задачи. Его сочли бессердечным, но я знаю, что свою жену он любил больше всего на свете. Просто он ничего лучшего не мог придумать. День и ночь решал шахматные задачи, чтобы хоть как то забыться. Жоан стояла теперь посредине комнаты. – Значит, поэтому ты и играл в шахматы, Равик? – Нет. Я же рассказал тебе о другом человеке. А я спал, когда ты пришла. – Да, ты спал! Ты еще можешь спать! Равик привстал на постели. – Я знал и другого человека. Потеряв жену, он лег спать и проспал двое суток. Его теща была вне себя. Она не понимала, что можно делать самые, казалось бы, неуместные, противоестественные вещи и быть при этом совершенно безутешным. Просто удивительно, до чего нелеп этикет горя. Застань ты меня мертвецки пьяным – и приличия были бы соблюдены. А я играл в шахматы и потом лег спать. И это вовсе не говорит о том, что я черств или бессердечен. Что же тут непонятного? Внезапно раздался грохот и звон: Жоан схватила вазу и швырнула ее на пол. – Спасибо, – сказал Равик. – Я терпеть не мог этой штуки. Смотри не поранься осколками. Она расшвыряла осколки ногой. – Равик, – сказала она. – Зачем ты говоришь мне все это? – Действительно, – ответил он. – Зачем? Вероятно, подбадриваю самого себя. Тебе не кажется? Она порывисто повернулась к нему. – Похоже, что так. Но у тебя никак не поймешь, когда ты серьезен, а когда шутишь. Осторожно пройдя по усеянному осколками полу, Жоан села на кровать. Теперь, при свете занимающегося утра, он мог отчетливо разглядеть ее лицо. И удивительное дело: оно нисколько не казалось усталым, напротив, оно было молодым, ясным и сосредоточенным. На ней был новый плащ и уже не то платье, в каком он видел ее в «Клош Д'Ор». – Я думала, ты никогда больше не вернешься, Равик, – сказала она. – Мне пришлось пробыть в Швейцарии дольше, чем я рассчитывал. Я не мог приехать раньше. – Почему ты ни разу не написал? – А что бы от этого изменилось? Она отвела взгляд в сторону. – Все таки было бы лучше. – Лучше всего было бы вообще не возвращаться. Однако я не могу жить ни в какой другой стране, кроме Франции, ни в каком другом городе, кроме Парижа. Швейцария слишком мала, в других странах – фашисты. – Но ведь здесь… полиция. – У полиции сейчас так же много или, если угодно, так же мало шансов схватить меня, как и прежде. В последний раз мне просто не повезло. Не будем больше говорить об этом. Он взял сигареты со стола около кровати. Это был удобный, средних размеров стол, с книгами, сигаретами и всякой мелочью. Равик не выносил ночных столиков с резными ножками и столешни – цами из поддельного мрамора, какие встречаются почти в каждом отеле. – Дай и мне сигарету, – попросила Жоан. – Ты не хочешь выпить? – Хочу. Не вставай. Принесу сама. Она нашла бутылку и налила две рюмки – ему и себе. Когда она пила, плащ соскользнул с ее плеч, и в свете редеющих утренних сумерек Равик увидел, что на ней то самое платье, которое он подарил ей перед поездкой в Антиб. Зачем она его надела, это единственное платье, которое он ей купил? Единственное? Он никогда над этим не задумывался. И сейчас он тоже не хотел думать об этом. – Когда я увидела тебя, Равик… так неожиданно… – сказала она, – я ни о чем другом не могла думать. Просто не могла. А когда ты ушел – испугалась, что никогда больше не увижу тебя. Сначала ждала – а вдруг ты вернешься в «Клош д'Ор». Мне казалось, ты вернешься. Почему ты не вернулся? – А к чему было возвращаться? – Я пошла бы с тобой. Он знал, что она сказала неправду, но не хотел думать об этом. Он вообще не хотел теперь ни о чем думать. Раньше он бы не поверил, что ее приход успокоит его. Он не понимал, зачем она пришла и чего хотела. Но неожиданно он почувствовал какое то странное, глубокое успокоение. Она была здесь, и этого было достаточно. Что же это такое? – подумал он. – Неужели я снова теряю самообладание, снова погружаюсь во мрак и попадаю под власть воображения? Опять в висках стучит кровь, опять на меня надвигается опасность? – Мне казалось, ты хочешь уйти от меня, – сказала Жоан. – Да ты и хотел! Скажи правду. Равик молчал. Она смотрела на него, ожидая ответа. – Я это знала! Знала! – повторяла она с глубокой убежденностью. – Дай мне еще рюмку кальвадоса. – А это кальвадос? – Да. Разве ты не заметила? – Нет. Наливая рюмки, она положила руку ему на грудь, и он вдруг почувствовал, что ему нечем дышать. Она взяла свою рюмку и выпила ее. – Да, это действительно кальвадос. Она снова взглянула на него. – Хорошо, что я пришла. Знала, что это будет хорошо. Стало еще светлее. Послышался тихий скрип ставен. Поднялся утренний ветерок. – Ведь правда хорошо, что я пришла? – спросил она. – Не знаю, Жоан. Она склонилась над ним. – Нет, знаешь. Должен знать. Он видел над собой лицо Жоан, ее волосы касались его плеч. Знакомая картина, подумал Равик, бесконечно чужая и близкая, всегда одна и та же и всегда новая. Он видел, что кожа у нее на лбу шелушится, видел, что она небрежно накрасилась – к верхней губе прилипли кусочки помады. Он смотрел на ее лицо, заслонившее весь мир, вглядывался в него и понимал, что только фантазия влюбленного может найти в нем так много таинственного. Он знал – есть более прекрасные лица, более умные и чистые, но он знал также, что нет на земле другого лица, которое обладало бы над ним такой властью. И разве не он сам наделил его этой властью? – Да, – сказал он. – Это хорошо. В любом случае хорошо. – Я не пережила бы этого, Равик… – Чего бы ты не пережила? – Если бы ты ушел от меня. Ушел навсегда. – Но ведь ты уже решила, что я никогда не вернусь. Ты сама сказала… – Это разные вещи. Живи ты в другой стране, мне казалось бы, что мы просто ненадолго расстались. Я могла бы приехать к тебе. Я знала бы, что всегда смогу приехать. А так, в одном городе… Неужели ты не понимаешь меня? – Понимаю. Она выпрямилась и откинула назад волосы. – Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня. – Разве ты одна? – Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась. Какую то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон. – Не болтай глупостей, Жоан. – Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя… – Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело. тебе скоро идти. – Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась? – Не хочу. – Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня! – Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы? – Они вовсе не идиоты. А что я, по твоему, должна была делать? Торчать у себя в номере, глядеть на пустые стены и медленно сходить с ума? Равик слегка приподнялся на постели. – Прошу тебя, не надо исповеди, – сказал он. – Мне это неинтересно. Я хочу лишь одного – чтобы наш разговор был чуточку содержательней. Она с недоумением посмотрела на него. Ее рот и глаза, казалось, стали совсем плоскими. – Почему ты ко мне вечно придираешься? Другие этого не делают. У тебя все вырастает в проблему. – Возможно. Равик отпил глоток кальвадоса и снова лег. – Но это действительно так, – сказала она. – Никогда не знаешь, чего ждать от тебя. Ты заставляешь говорить вещи, которые не хочется говорить. А потом сам же набрасываешься на меня. Равик глубоко вздохнул. О чем это он только что подумал? Да… Темный мирок любви, власть воображения – как быстро сюда можно внести свои поправки! И люди это делают. Неизменно делают сами. Старательнейшим образом они разрушают свои же мечты. Да и могут ли они иначе? Действительно, в чем их вина? Они кажутся себе красивыми, потерянными, гонимыми… Где то глубоко под землей находится гигантский магнит – а на поверхности пестрые фигурки, полагающие, что они наделены собственной волей, собственной судьбой… Могут ли они иначе? И разве он сам не таков? Еще не поверивший, еще цепляющийся за соломинку осторожности и дешевого сарказма, но уже точно знающий все, что неизбежно должно случиться. Жоан примостилась на другом конце кровати. Она напоминала разозленную хорошенькую прачку и одновременно казалась существом, прилетевшим с Луны и ничего не понимающим в земных делах. На ее лице играли красные отблески зари, сменившей предрассветные сумерки. Над грязными дворами и закопченными крышами веяло чистое дыхание молодого дня. В этом дыхании еще слышался шум леса, слышалась жизнь. – Жоан, – сказал Равик. – Зачем ты пришла? – А зачем ты спрашиваешь? – Действительно, зачем я спрашиваю? – Зачем ты вечно спрашиваешь? Я здесь. Разве этим не все сказано? – Да, ты права. Этим сказано все. Она подняла голову. – Наконец то! Но сначала ты обязательно отравишь человеку всю радость. Радость! Она называет это радостью! Люди гонимы множеством черных пропеллеров, у них захватывает дыхание, их вновь и вновь затягивает вихрь желания… Какая же тут радость? Радость там, за окном, – утренняя роса, десять минут тишины, пока день еще не выпустил своих когтей. Но что это? Он опять пытается все осмыслить? К черту! Разве она не права? Разве она не права, как правы роса, и воробьи, и ветер, и кровь? Зачем спрашивать? Что выяснять? Она здесь, стремительная ночная бабочка, бездумно залетевшая сюда… А он лежит и считает пятнышки и прожилки на ее крылышках, придирчиво разглядывает чуть поблекшие краски. Она пришла, и мне, видите ли, хочется показать ей все мое превосходство, подумал он. Какая глупость! А если бы ее здесь не было? Я лежал бы и думал без конца и пытался бы геройски обмануть себя, в глубине души желая, чтобы она пришла. Равик спустил ноги с кровати и надел туфли. – Зачем ты поднялся? – изумленно спросила Жоан. – Ты хочешь меня выгнать? – Нет. Целовать. Я уже давно должен был это сделать. Я идиот, Жоан. Я наговорил столько глупостей. Как чудесно, что ты здесь! Ее глаза просветлели. – Ты можешь целовать меня и не вставая, – сказала она.

  28 понравилось

  2,8K