Клод просидел там несколько часов, делая набросок с Робина в шляпе и пальто коричневого цвета, уткнувшегося бородой в набалдашник трости. Затем, выходя с Флораном, он сказал ему:
- Нет, меня, видите ли, совсем не интересует то, что вы там рассказываете! Оно, пожалуй, очень умно, но мне непонятно...Однако, что за великолепный экземпляр этот проклятый Робин!..Этот человек глубок, как колодезь...Я туда ещё заверну, только не ради политики: мне хочется зарисовать Логра и Гавара, чтобы поместить их с Робином на одну великолепную картину, о которой я думал, пока вы обсуждали вопрос о...как бишь его? Вопрос о двух палатах, - кажется, так?..Ну, вот, представьте Гавара, Логра и Робина, рассуждающих о политике в засаде из пивных кружек. Это имело бы в Салоне успех, дорогой мой, ошеломляющий успех, - настоящая картина в современном духе!
Флоран был огорчён политическим скептицизмом своего приятеля. Он зазвал художника к себе наверх и продержал до двух утра на узком балконе перед синеющей громадой Центрального рынка. Флоран читал художнику наставления, говорил, что он не мужчина, если обнаруживает такую беспечность к благосостоянию своей страны. Но Клод отрицательно качал головою и отвечал:
- Вы, пожалуй, правы. Я эгоист. Я не могу даже сказать, что занимаюсь живописью для своей родины, во-первых, потому, что мои эскизы приводят всех в ужас, а во-вторых, когда я пишу, я думаю исключительно о собственном удовольствии. Это всё равно, как если бы я щекотал самого себя; когда я пишу, у меня во всём теле такое ощущение, что мне так хочется смеяться... Что делать! Уж так я создан, - не топиться же из-за этого! Кроме того, Франция не нуждается во мне, как говорит моя тётка Лиза... А потом позвольте мне быть откровенным...Так вот, я вас люблю именно за то, что вы занимаетесь политикой, точно так же, как я занимаюсь живописью. Вы себя, милый мой, щекочете.