Зато когда Книлтоны, наконец, откланялись, Ганга буквально налетела на мужа.
— Ганга, ты ли это? — едва успел прохрипеть Аркаша. — Ладно, давай, подлей-ка масла в огонёк моих забродивших страстей.
— О, милый, как ты велик и прекрасен, — стенала Ганга, загнав Аркашу прямо на его рабочий стол. — Член твой — словно башня Останкинская, обращённая к звёздам. Грудь твоя — как сад, густой и тенистый, есть в этом саду и цветы, и травы, и кусты, и древа плодоносящие. Ноги твои крепки и стройны, словно мост между прошлым и будущим. Ягодицы твои упруги и гладки как нектарин и так же сочатся нектаром.
— Ещё, ещё говори! — требовал Аркаша.
— Скажи же и ты мне что-нибудь, милый, — попросила, наконец, Ганга. — Скажи мне обо мне — пусть неприятную, пусть страшную — но правду.
— Ганга, моя навек, моё, моё, всё это моё, всё это буйство плоти, пиршество для рук и глаза — моё! — высказал Аркаша всю правду, как он её понимал. — Ну как, тебе понравилось?
— Да, мне понравилось, — ответила Ганга, — потому что это — правда.
И в самом деле всё, что говорил или писал когда-либо Аркаша, было правдой, только правдой и ничем, кроме правды.
igor-belladonnin26 июня 2022Зато когда Книлтоны, наконец, откланялись, Ганга буквально налетела на мужа.