— Вы — Гейнц Хакендаль... «Железный Густав»
anna-doc4 декабря 2021— Вы — Гейнц Хакендаль такой-то и такой-то, безработный с такого-то, проживаете там-то и там-то, — как, сходится?
Да, все сходится, кроме того, что полагалось бы предложить человеку стул, вот он, кстати, рядом. Но стоит ли волноваться из-за пустяков? Здесь ни из-за чего не стоит волноваться.
— В какой это квартире вы живете? — спрашивает «груша». (Когда к тебе пристают с дурацкими вопросами, такую «грушу» можно возненавидеть. Хотя, вообще-то говоря, она не так противна, как смешна…)
Гейнцу приходит в голову, что его спрашивают о старой квартире, — уж не пожаловались ли из домовой конторы на злостного неплательщика? Но Гейнц уже полностью расплатился, о чем он и докладывает.
— Так вот оно что! — говорит «груша». — Вы, стало быть, задолжали за квартиру, и вдруг у вас находятся деньги, чтобы расплатиться? Из каких же это источников?
От таких вопросов человека бросает в жар. Гейнц Хакендаль отвечает, что у него, к сожалению, нет других доходов, кроме пособия по безработице. И что задолженность по квартирной плате он выплатил из своего пособия.
— Чудно, — говорит «груша». — Раньше вам не хватало пособия, чтобы заплатить за квартиру, а теперь почему-то хватает. Как же вы это прикажете понять?
Мы больше не платим за квартиру, мы переехали к матери жены, — поясняет Гейнц.
— Отлично, — говорит «груша». — Вы, стало быть, живете у тещи? Живете задаром? И что же вы там делаете?
— Ничего не делаю. (В том-то и горе, что он ничего не делает.)
— Так-таки ничего?
— А что же мне там делать?
— И вдруг у вас появляются деньги уплатить по просроченному счету? Может, это теща снабдила вас деньгами?
— Она сама еле перебивается со своей писчебумажной лавочкой.
— Ах, так! У нее писчебумажная лавка? И вы иногда ей помогаете?
— Нет.
— А вы подумайте, прежде чем отвечать. Вам случается работать в ее писчебумажной лавке?
— Нет.
— И вы ничего не получаете за свой труд?
— Нет.
— Возмещение за труд может выражаться не только в деньгах. Оно может выражаться и в даровой квартире, и в питании, не правда ли?
— Нет, я вношу в хозяйство свою долю!
— И все же умудряетесь выплачивать долги?
— Да. Вместе хозяйничать дешевле.
— И вы с полной ответственностью утверждаете, что не работаете в лавке?
— Да. Утверждаю.
— Тэ-экс. Вам, конечно, известно, что всякая работа вам категорически запрещена?
— Да, известно.
— А известно вам, что вы не вправе получать вознаграждение и за работу, носящую временный, случайный характер?
— Известно. И я никогда…
— Что вознаграждение может выражаться не только в деньгах. А скажем, в бесплатной квартире…
— Я никогда…
— А знаете ли вы, чем вам угрожает любое нарушение этих обязательств? Вас не только лишат пособия, но и привлекут за обман. — Я никогда…
— Согласно поступившей к нам жалобе, вы пятого числа сего месяца в шесть часов вечера продали подателю заявления три бланка для прописки в полиции на общую сумму в десять пфеннигов. Кроме вас, в лавке никого не было. Податель готов подтвердить свое заявление под присягой. Ну, что скажете?
— Да это же просто смешно! Какая сволочь это писала?! И вы придаете значение таким доносам? Торжественно требуете меня к себе…
— Когда вы бранью отведете душу, вы, может быть, ответите мне точнее. Признаете ли вы, что это донесение соответствует действительности?
— А вы не скажете, какой прохвост это настрочил?
— Тэ-экс, вы, значит, не помните такого случая? И часто вам приходится обслуживать покупателей?
— Я не обслуживаю покупателей. У нас две женщины в квартире. За весь день в лавке перебывает от силы двадцать человек — женщины сами справляются.
— Так вы отрицаете, что выполняли недозволенную работу? Вопреки этому заявлению, можно сказать, подкрепленному присягой?
— Я не выполнял недозволенную работу. Это не называется недозволенной работой, если мне случится на минуту заглянуть в магазин. Я ни у кого не отнимаю работу! Может быть, жена стояла у газовой плиты и что-то у нее пригорало. Может, она попросила меня: «Поди-ка ты, мне нельзя оторваться!» Разве это можно считать недозволенной работой?
— Рассуждать, что считается недозволенной работой, мы предоставим судье. Если все было, как вы описываете, почему вы не заменили жену у плиты и не предоставили ей обслуживать клиентов?
— Потому что готовить обед — женское дело! — Но, сказав это, Гейнц сразу же осекся.
— А обслуживать покупателей — мужское, — подхватил «груша». — Видите — и мы того же мнения! Вы предоставляете женщинам готовить обед, а сами обслуживаете покупателей. Вот вы и признались!
— Ни в чем я не признался. Я только сказал, что, может, и был случай, когда я заменил жену.
— Очевидно, такие случаи бывали частенько, раз вы не в силах вспомнить, о чем идет речь.
— Чего вы от меня хотите? Против меня возбуждено уголовное дело? — вскинулся Гейнц, уже не владея собой. — Смешно! Неужели вы полагаете, что я стану рисковать пособием и позволю засадить себя в тюрьму, чтобы продать на десять пфеннигов товару?
— Прежде всего успокойтесь! — брюзгливо сказал «груша». — Вы, кажется, позволили себе на меня кричать, а это недопустимо. Присядьте и успокойтесь!..
— Ну ясно, теперь вы предлагаете мне присесть, после того как окончательно вывели из себя!
— А зачем вы из себя выходите? Раз у вас совесть чиста, нечего выходить из себя! Так как же было дело?
— Я уже сказал вам!
— Вы отрицаете, что занимались недозволенной работой, и в то же время признаетесь, что обслуживали в лавке клиентов. Вы сами себе противоречите! — Это не противоречие! То, что я делал в лавке, не называется работой!
— С вашей точки зрения!
— Да, с моей точки зрения!
— Ну, ладно, можете пока идти.
— Вот как? Неужели? Так вы не собираетесь меня арестовать, не сходя с места?
— Можете идти.
— А я и ухожу!
Но уже уходя, он почувствовал, что вся его злоба куда-то испарилась. Гейнц сам себя не понимал. Это же чернильные души, канцелярские крючки! Какая-то сволочь написала донос, вот они и рыщут. Пристают с дурацкими вопросами и не понимают самых простых вещей. Он уже слыхал о подобных эпизодах. Кто-то помог сестре при переезде: недозволенная работа. Кто-то вскопал для матери огород: недозволенная работа. Малейшая готовность человека помочь своим близким рождает подозрение. Глупо расстраиваться из-за такой ерунды, ничего они ему не сделают! И все же как это неприятно!
Однако неприятности на этом не кончились.
Гейнца изводило уже то, что теперь он все время просиживал в комнате и на кухне, боясь заглянуть в лавку, как бы его опять в чем-то не обвинили. С некоторых пор он казался себе арестантом, за которым следит невидимый глаз.
А между тем его продолжали таскать от чиновника к чиновнику. Оказывается, первый допрос произвел неблагоприятное впечатление. «Груша» охарактеризовал его, как человека строптивого, — черта, заслуживающая всяческого порицания. Он должен быть покладист, а не строптив. Должен смиренно отстаивать свою правоту, поскольку на него поступил донос.
— Да, сударь, — внушал ему некий благосклонный пожилой чиновник. — Если даже все и так, как вы говорите, все равно это не годится. Вы — опора семьи, вы должны избегать и тени подозрения, а вы дали заподозрить себя в том, что занимаетесь недозволенной работой.
— Мне и в голову не приходило, что, помогая жене, я навлекаю на себя подозрение. Тысячи безработных убирают квартиру и готовят обед, чтобы жены их могли заработать какие-то крохи.
— Вы стояли в лавке как продавец. Это совсем другое дело! Такт, господин Хакендаль, — вы погрешили против такта. Когда живешь на общественный счет, приходится считаться с общественным мнением.
Эти три смехотворных зеленых бланка повисли над Гейнцем дамокловым мечом. Когда его вызывали в очередной кабинет, он видел на столе свое «дело» — оно проходило инстанцию за инстанцией и все больше разбухало. Возможно, оно побывало уже и в полиции и в прокуратуре, но все еще недостаточно разбухло, чтобы можно было возбудить против Гейнца дело об умышленном обмане.
Гейнцу Хакендалю казалось, что даже чиновникам оно осточертело, и они занимаются им только потому, что кто-то когда-то его завел и никто не решается наложить резолюцию: «Изъять из производства»…
Да, Гейнцу Хакендалю сумели внушить, что он — ничто. Крупинка из миллиона крупинок. Так или иначе, а колеса сомнут его. Это неизбежно для всякого в его положении. Одному достается меньше, другого растирает в порошок, и он прахом, мякиной вылетает из машины. Вот и нет человека!
1 понравилось64