Многое мне делалось... «Самопознание»
GiperAktivnbiiHER19 декабря 2020Многое мне делалось противно,
и я уходил из разных кругов, часто демонстративно
порывал с ними, даже переезжал в другой город. Это
характерная черта моей биографии. Мне всегда была
неприятна литературщина, тепличная атмосфера, замкнутость в узком кругу, эгоцентризм поэтов, ждущих
восхваления их стихов, бессознательная лЖивость
увлеченных оккультными течениями, отсутствие притока свежего воздуха, воздуха вселенной. Я считаю
своей слабостыю, что в период моей близости к движению умов и душ того времени у меня несколько
ослабел и отодвинулся на второй план присущий мне
социальный интерес. Это эгоизм культурной элиты.
Причина отчасти тут лежала в моем конфликте с марксистами, которые очень враждебно относились
к моим духовным исканиям.
Опыт общения с Мережковскими имел для меня
большое значение. Я узнал душевную структуру, которой раньше не знал. Именно в начале XX века по-
явились у нас люди двоящихся мыслей. Мережковский был русским писателем, стоявшим вПОлне на
высоте свропейской культуры. Он один из первых
вводит в русскую литературу ницшеанские мотивы.
Все творчество Мережковского, очень плодовитого
писателя, обнажает прикрытую схемами и антитезами
«Христос и антихрист», «дух и плоть», «верхняя
и нижняя безлна»
двойственность и двусмысленность, неспособность к выбору, безволие сопровождаемое словесными призывами к действию. С мережковским исчезает из русской литературы ее необыкновенное правдолюбие и моральный пафос.
В его книге о Л. Толстом и Достоевском есть интересные страницы о художественном творчестве Толстого, но она представляет собой памфлет против
Толстого. Мережковский совсем не чувствителен
к правде толстовского протеста против лжи и неправды, на которых покоится история и цивилизация. Он
хочет оправдать и освятить историческую плоть, как
это потом будут по-другому делать П. Флоренский
и православные новой формации. У Мережковского
нельзя уже найти русской сострадательности и жа-лостливости, которые оказались отнесенными целиком к буддизму. Мережковский проповедует ницшеанизированное христианство. И у самого Ницше было
взято не то, что у него было главное
героический
-
дух Заратустры, притяжение горной высоты, своеобразная аскеза в перенесении страданий. У Мережковского, как и у многих других русских того времени, ницшеанство связывалось с половым оргиазмом.
Мне всегда казалось, что сам Мережковский очень
далек от той «плоти», к освящению которой призывает, и что его отношение к этой «плоти» носит ментально-эстетический характер. Он иногда употребляет слово «свобода», но проблема свободы у него
отсутствует, он ее никогда не ставит. «Плоть» поглощает у него свободу. Свобода есть дух. Более всего
меня оттолкнуло от него отсутствие темы о свободе.
Это ведь и есть тема о достоинстве человека. «Плоть»
превратилась у него в символ пола. Мережковский
был совершенно прав, когда говорил о правде любви
Анны и Вронского против неправды законника и фа-
рисея Каренина. Но эта тема должна быть формулирована как борьба за свободу и достоинство человека прогив неправды законничества и авторитета,
унижающего человека. Мережковский утопил это
в своей схеме плоти и духа, в мистическом материализме пола. Дух есть свобода, а нe аскетически-мо-
нашеское отрицание и умерщвление плоти. У Розанова, проблематика которого не носит такого ментально-литературного характера, «плоть» и «пол»
означали возврат к до-христианству, к юдаизму
и язычеству. Но эта реабилитация плоти и пола была
враждебна свободе, сталкивалась с достоинством
личности как свободного духа. Не преображенный
и не одухотворенный пол есть рабство человека, плен
личности у родовой стихии. У Розанова и нет лич-ности. У него жизнь торжествует не через воскресение к вечной жизни, а через деторождение, то есть
распадение личности на множество новых рожденных личностей, в которых продолжается жизнь рода.
Розанов исповедовал религию вечного рождения.
Христианство для него религия смерти. Мережков-
ский в этом не шел за ним. У него пол не рождаю-
щий. Розанов был натуральный, у Мережковского же
ничего натурального нет. Но этим самым задавленНЫЙ в природном смысле пол превратился в ментальное состояние, окрашивающее все литературное
Творчество. Между мной и Розановым и Мережковским была бездна, потому что для меня основной
проблемой была проблема свободы и личности, то
есть проблема духа, а не «плоти», которая находится
во власти необходимости. И это менее всего означа-
ло тот аскетический дух, против которого боролся
Мережковский. Но постановка в центре проблем
личности и свободы означает большую роль момен-
та морального. Эстетический аморализм меня отталкивал как равнодушие к достоинству человека. О Розанове нуЖно сказать специалЬНО.
В. В. Розанов один из самых необыкновениых,
самых оригинальных людей, каких мне приходилось
в жизни встречать. Это настоящий уникум. В нем
были типические русские черты, и вместе с тем о
был ни на кого не похож. Мне всегда казалось, что
он зародился в воображении Достоевского и что
в нем было что-то похожее на Федора Павловича Карамазова, ставшего гениальныМ писателем. По внешности, удивительной внешности, он походил на
хитрого рыжего костромского мужичка. Говорил пришептывая и приплевывая. Самые поразительные
мысли он иногда говорил вам на ухо, приплевывая.
Я, впрочем, не задаюсь целью писать воспоМинания.
Хочу отметить лишь значение встречи с Розановым
в моей внутренней истории. Читал я Розанова с наслаждением. Литературный дар его был изумителен,
самый больой дар в русской прозе. Это настоящая
магия слова. Мысли его очень теряли, когда вы их
излагали свОими словами. Ко мне лично Розанов относился очень хорошо, я думаю, что он меня любил.
Он часто называл меня Адонисом, а иногда называл
барином, при этом говорил мне «ты». О моей книге
«Смысл творчества» Розанов написал четырнадіать
статей. Он разом и очень восхищался моей книгой,
и очень нападал на нее, усматривая в ней западный
пух. Но никто не уделял мне столько внимания. Наши
миросозерцания и особенно наши мироощущения
принадлежали к полярно противоположным Типам.
Я очень ценил розановскую критику исторического
христианства, обличение лицемерия христианства
в проблеме пола. Но в остром столкновении Розанова с христианством я был на стороне христианства потому что это значило для меня быть на стороне
чности против рода, свободы духа против объектированной магии плоти, в которой тонет образ человека. Розанов был врагом не церкви, а самого Христа, который заворожил мир красотой смерти. В церкви ему многое нравилось. В церкви было много
плоти, много плотской теплоты. Он говорил, что
восковую свечечку предпочитает Богу. Свечка конкретно-чувственна, Бог же отвлеченен. Он себя чувСтВовал хорошо, когда у него за ужином сидело несколько священников, когда на столе была огромная
традиционная рыба. Без духовных лиц, которые почти
ничего не понимали в его проблематике, ему было
скучно. Розанов подтверждал, что в церкви было не
недостаточно, а слишком много плоти. Его это радовало, меня же это отталкивало. Когда по моей иницинативе было основано в Петербурге Религиозно-философское общество, то на первом собрании я прочел
Доклад «Христос и мир», направленный против замечательной статьи Розанова «Об Иисусе Сладчайшем
ио горьких плодах мира». Это не нарушило наших
добрых отношений. Он очень любил Лидию. За месяц
смерти и в разгар коммунистической революции
Розанов был у нас в Москве и даже ночевал у нас.
Он производил тяжелое впечатление, заговаривался,
но временами был блестящ. Он сказал мне на ухо:
Я молюсь Богу, но не вашему, а Озирису, Озирису».
Розанов производил влечатление человека, который
постоянно меняет свои взгляды, противоречит себе,
приспособляется. Но я думаю, что он всегда оставался самим собой и в главном никогда не менялся. В его
исаниях было что-то расслабляющее и разлагающее.
Он много способствовал моде на проблему пола.
Я как-то написал о нем статью «О вечно бабьем в русской душе». Влияние Розанова противоположно всякому закалу души. Но он остастся одним из самиа
замечателЬНЫх у нас явлений, одним из величайшия
русских писателей, хотя и испорченных газетами. На
его проблематику не так легко ответить защитни
ортодоксиИ. Он по истокам своим принадлежад
к консервативным кругам, но нанес им тяжелый ула
Впрочем, я заметил, что правые православные прел.
почитали В. Розанова Вл. Соловьеву и многое е
прощали. Розанов мыслил не логически, а физиоо
гически. По всему существу его была разлита мистическая чувственность. У него были замечательные
интуиции о юдаизме и язычестве. Но уровень его
знаний по истории религии не был особенно высок,
как и вообще у людей того времени, которые мало
считались с достижениями науки в этой области.
Вспоминаю о Розанове с теплым чувством. Это была
одна из самых значительных встреч моих в петербургской атмосфере.
Несчастье культурного ренессанса начала XX века
было в том, что в нем культурная элита была и30ли
рована в небольшом круге и оторвана от широкия
cоциальных течений того времени. Это имело роко
вые последствия в характере, который приняла ру
ская революция. Я сам себя чувствовал в этой и3оля
ции, хотя у меня ниКОгда не исчезал вполне социальный инстинкт и сохранились социал-демократические
связи. Русские люди того времени жили в разных
этажах и даже в разных веках. Культурный ренессанс
не имел сколько-нибудь широкого социального излучения. Я говорил уже, что в кругах левой интеллигенции, не только интеллигенции революционно-социалистической, но и либерально-радикальной, миросозернание оставалось старым. Многие сторонники
Mи, COчувствовали революции, но было охлаждение
коа тьным вопросам, была поглощенность новыми
блемами философского, эстетического, религиозного, мистического характера, которые оставались
чжлыми людям, активно участвовавшим в социальнOм движении. Я это очень болезненно чувствовал,
когда бывал на общественных собраниях. Меня охватывало столь знакомое мне чувство отчужденности,
оно бывало у меня в среде общественников, но бывало и в среде культурной элиты. Попытка «Вопросов
жизни» еще в самом начале установить сближение
культурно-ренессанских и социальных течений оказалась бессильной. Результаты сказались гораздо позже, когда о «Вопросах жизни» уже забыли. Русский
ренессанс связан был с душевной структурой, которой не хватило нравственного характера. Была эстетическая размягченность. Не было волевого выбора.
Сходства было больше с романтическим движением
в Германии, чем с романтическим движением во
Франции, которое заключало в себе элемент социальный и даже революционный. Творческие идеи
начала ХX века, которые связаны были с самыми даровитыми людьми того времени, не увлекали не только народные массы, но и более широкий круг интеллигенции. Революция нарастала под знаком миросозерцания, которое справедливо представлялось нам
философски устаревшим и элементарным и которое
привело к торжеству большевизма. В русской революции разрыв между высшим культурным слоем
и низшим интеллигентским и народным слоем был несоизмеримо больший, чем во Французской революции Деятели Французской революции вдохнов
лись идеями Ж. Ж. Руссо и философии XVI-XVII века,
были на высоте передовой мысли того времени (эю
независимо от ее оценки по существу). Деятели русской революЦИи ВДОХНоВЛЯЛись идеями уже устаревшего русского нигилизма и материализма и были
совершенно равнодушны к проблемам творческой
мысли своего времени. Их не интересовали Достоевский, Л. Толстой, Вл. Соловьев, Н. Федоров и мыслители начала XX века, их удовлетворяло миросозерцание Гельвеция и Гольбаха, Чернышевского и Пиcapева, по культуре своей они не поднимались выше
Плеханова. Ленин философски и культурно был реакционер, человек страшно отсталый, он не был даже
на высоте диалектики Маркса, прошедшего через
германский идеализм. Это оказалось роковым для
характера русской революции- революция совершила
настоящий погром высокой русской культуры.
Интеллигенция совершила акт самоубийства. В России до революции образовались как бы две расы.
И вина была на обеих сторонах, то есть и на деятелях
ренессанса, на их социальном и нравственном равнодушии.
Сам я принадлежал к этой эпохе и был близок со
многими творцами культурного ренессанса. Но, к
я говорил уже, никогда не сливался вполне с э
движением моего времени, повторяю, многое м
было чуждо. Многое в глубине моей души мне каза
лось лживым, искусственно взвинченным. Это был
эпоха болышого обогащения дуи, но и размягчения
душ. Вячеслав Иванов говорил, что для дионисизма
важно не «что», а «как», важно переживание экстатического подъема, независимо от того, к каким ре
альностям это относится. Дионисическое веяние прошло по России, захватив верхний культурный слой.
оргиазм был в моде. Искали экстазов, что, впрочем,
не означает, что искавшие этих экстазов люди были
экстатичны по натуре. Но сравнительно мало интеpecовались реальностями, и эмпирическими, и сверхэмпирическими, умопостигаемыми. Эрос решительно
реобладал над Логосом. Но это означало равнодушие
к теме о личности и свободе. Андрей Белый, индивидуальность необыкновенно яркая, оригинальная
и творческая, сам говорил про себя, что у него нет
личности, нет «Я». Иногда казалось, что он этим гордился. Это только подтверждало для меня различие
между индивидуальностью и личностью. Романтики
- имели яркую индивидуальность, но у них была слабо
выраженная личность. В личности есть моральный,
аксиологический момент, она не может определяться лишь эстетически. Поэтому дЛя личности совсем
не безразлично, откуда происходит экстаз и к чему
относится, важно не только «как», но и «ЧТо». УпаДочные элементы русского ренессанса разлагали личность. Интересно, что в то время очень хотели преодолеть индивидуализм, и идея «соборности», соборного сознания, соборной культуры была в известных
кругах очень популярна. Но соборность тут очень
отличалась от соборности Хомякова, она скорее была
связана с идеями Р. Вагнера о всенародной коллективной культуре и о религиозном возрождении через
искусство. В. Иванов был главным теоретиком соборной культуры, преодолевающей индивидуализм,
который идет от исторического ренессанса. Русский
ренессанс требовал возврата к древним истокам,
к мистике Земли, к религии космической. В. Иванов
почти отождествил христианство с дионисизмом. То
было вместе с тем проповедью органической
ры в противоположность критической культуре просвещения. Художники-творцы не хотели оставатся
в свободе индивидуализма, оторванного от всенародной жизни. То было время очень большой свободы
Творчества, но искали не столЬко свободы, сколько
связанности творчества. Этим компенсировала себя
культурная элита, изолированная, варяшаяся в собственном соку, оторванная от народной жизни. Томление по всенародной, органической, коллективной
«соборной» культуре происходило в тепличной атмосфере. Но никто из творцов той эпохи не согласился
бы на ограничение свободы своего творчества во имя
какого-либо реального коллектива. И какая ирония
судьбы! В России индивидуализм культурного творчества был преодолен и была сделана попытка создать
всенародную, коллективную культуру. Но через какой
срыв культуры! Это произошло после того, как был
низвержен и вытеснен из жизни весь верхний культурный слой, все творшы русского ренессанса оказались ни к чему ненужными и в лучшем случае к ним
отнеслись с презрением. «Соборность» осуществилась, но сколь непохожая на ту, которую искалиу нас
люди XIX и начала XХ века. Думаю, что тут есть
что-то очень глубокое и характерное для России
и трагическое для ее судьбы. Русскому народу присущ
своеобразный коллективизм, который нужно понять
не социологически. Употребляю слово коллективизм
условно, вернее было бы сказать «коммюнотарность».
У нас совсем не было индивидуализма, характерного
для европейской истории и европейского гуманизма,
хотя для нас же характерна острая постановка проблемы столкновения личности с мировой гармонией
(Белинский, Достоевский). Но коллективизм есть в русском народничестве, левом и правом, в русских
религиозных и социальных течениях, в типе русского
христианства. Хомяков и славянофилы, Вл. Соловьев,
Достоевский, народные социалисты, религиозно-обшественные течения начала XX века, Н. Федоров,
В. Розанов, В. Иванов, А. Белый, П. Флоренский-
все против индивидуалистической культуры, все ищут
культуры коллективной, органической, «соборной»,
хотя и по-разному понимаемой. И осуществилось
лишь обратное подобие этой «соборности» в русском
коммунизме, который уничтожил всякую свободу
Творчества и создал культуру социального заказа, подчинив всю жизнь организованному извне механическому коллективу. И сейчас русские культурные люди
могут лишь мечтать о свободе творчества, об индивидуальной независимости и достоинстве. Такова
русская судьба, такова двойственность России.255