Гегелианцем я совсем не... «Самопознание»
GiperAktivnbiiHER14 декабря 2020Гегелианцем я совсем не был, как другие марксисты
Наиболее существенным в моей книге было мое
крепкое, основоположное убеждение, что истина,
добро, красота не зависят от революционной классовой борьбы, определяются не социальной средой,
а трансцендентальным сознанием. Я твердо стоял на
кантовском а priori, которое имеет не психологический, а логический и этический характер. Но психологическое сознание зависит от социальной среды,
от классового положения. Могут быть более или менее
благоприятные условия для усвоения истины и справедливости, вкорененных в трансцендентальном сознании. Классовая истина есть нелепое словосочетание. Но может быть классовая ложь, которой и проникнуты буржуазные классы, причастные к греху
эксплуатации человека человеком. На этой почве
я построил идеалистическую теорию мессианства
пролетариата. Пролетариат свободен от греха эксплуатации и в нем даны благоприятные социальнопсихологические условия для проникновения истиной и справедливостью, определяемых трансцендентальным сознанием. Выходило, что у рабочего класса
происходит максимальное сближение и отождествление психологического и трансцендентального сознания. Это было философское обоснование революционного социализма, к которому я стоял ближе других
сторонников критического марксизма. Я принимал
материалистическое понимание истории, но отказывался придавать ему метафизическое значение и связывать его с материализмом общефилософским. Наряду с мыслями марксистского, социологического
характера я защищал независимость истины и независимость философии. Я открывал себе возможность свободного движения мысли в том направлении, по
которому я не пошел. Независимость философа я
защишал впоследствии и от религиозной ортодоксии
Moй марксизм не был тоталитарным, я не принимал
всего. Это очень хорошо почувствовал Плеханов, с которым я в это время встретился в Цюрихе. Он мне
сказал, что с такой философией, как моя, нельзя
остаться марксистом. В эти годы я постоянно спорил
в марксистских кругах с А. В. Луначарским, который
тоже был киевлянин. Луначарский не соглашался признать независимость истины от революционной классовой борьбы, а значит, и свободы философа в путях
познания. Он видел у меня опасный индивидуализм.
Борьба принимала иногда очень острые формы. Я был
свирепым спорщиком, и со мной спорить было нелегко. У меня осталось впечатление, что Луначарский
чувствовал себя обиженным этими спорами. Нужно,
впрочем, сказать, что сам Луначарский не был вполне тоталитарным марксистом. Он соединял Маркса
С Авенариусом и Ницше, увлекался новыми течениями в искусстве. Он был человек широко начитанный
и одаренный, но на нем лежала печать легкомыслия.
Тогла никто еще не предвидел, что Луначарскому
предстоит быть народным комиссаром просвещения
в правительстве жестокой диктатуры. Сам он менее
вcего был жестоким, и его, наверное, шокировала
деятельность Чека. Он хотел быть покровителем наук
и искусств и этим развращал писателей и артистов.
В моей юношеской и столь несовершенной книгe «Субъективизм и индивидуализм в общественной
философии» мне все-таки удалось поставить проблему, которая меня беспокоила всю жизнь и которую
я потом выразил в более совершенной форме. Проблема следующая. Познание зависит от ступеней социальной обшности людей. Общеобя зательность понания имеет не только логический, но и социологический характер. Это определяется тем, что познает
не трансцендентальный субъект, не универсальный
разум, как учил германский идеализм, а конкретиый
человек с известной душевной структурой, с зависимостью от социальных отношений людей. Никакое
a priori caмо по себе ничего не гарантирует, потому
что находится во внечеловеческой, трансцендентальной сфере. Необходимо определить отношение конкретного человека к этому а рriori. B конце концов
это привело меня к экзистенциальной философии,
и я выразил это потом в книге «Я и мир объектОВ».
Нужна социология познания, и я это рано сознал.
Еще в марксистский период у меня явилась тоска
и дурное предчувствие, связанное с революционным
марксистским миром. Все это вело меня к внутреннему перевороту.
Перед ссылкой в Вологду я пережил период подъема и цветения, один из лучших в моей жизни. И он
был омрачен, как и вся моя молодость, запутанной
драматической ситуацией, но я иногда вспоминаю об
этом периоде с радостным чувстТВом, хотя в воспоминаниях для меня вообще есть что-то мучительное.
Именно в это время у меня начался внутренний переворот, который я определил бы как раскрытие для
меня новых миров, как усложнение душевной жизни
и обогащение новой эмоциональностью. Но свою
эмоционаЛЬность я никогда не умел выразить, всегда
давил ее в себе, Как и всегда у меня, это не был только умственный процесс, но связан был со всеми событиями моей жизни. Мне раскрылся новый мир
красоты, Вместе с тем во мне все более и более возрастало чувство потустороннего, трансцендентного.Меня все более и более отталкивало миросозерцание
довольствующееся посюсторонним, замкнутым кругом земного мира. Большое значение в то время имело для меня чтение Ибсена. Ибсен глубоко вошел
в меня и остался для меня любимым писателем, как
Достоевский и Л. Толстой. То, что называли моим
индивидуализмом, мое обостренное переживание
личной судьбы, было более всего связано с Достоевским и Ибсеном.100