В Харькове жил Велемир... «Роман без вранья»

• 

  plkv

  16 марта 2016

  В друзья

  В Харькове жил Велемир Хлебников. Решили его проведать. Очень большая квадратная комната. В углу железная кровать без матраца и тюфячка, в другом углу табурет. На табурете обгрызки кожи, дратва, старая оторванная подметка, сапожная игла и шило. Хлебников сидит на полу и копошится в каких-то ржавых, без шляпок, гвоздиках. На правой руке у него щиблета. Он встал нам навстречу и протянул руку с щиблетой. Я, улыбаясь, пожал старую дырявую подошву. Хлебников даже не заметил. Есенин спросил: — Это что у вас, Велемир Викторович, сапог вместо перчатки? Хлебников сконфузился и покраснел ушами — узкими, длинными, похожими на спущенные рога. — Вот... сам сапоги тачаю... садитесь... Сели на кровать. — Вот... И он обвел большими, серыми и чистыми, как у святых на иконах Дионисия Глушицкого, глазами пустынный квадрат, оклеенный желтыми выцветшими обоями. — ...комната вот... прекрасная... только не люблю вот... мебели много... лишняя она... мешает. Я подумал, что Хлебников шутит. А он говорил строго, тормоша волосы, низко, под машинку остриженные после тифа. Голова у Хлебникова как стакан простого стекла, просвечивающий зеленым. — ...и спать бы... вот можно на полу... а табурет нужен... заместо стола я на подоконнике... пишу... керосина у меня нет... вот и учусь в темноте... писать... всю ночь сегодня... поэму... И показал лист бумаги, исчерченный каракулями, сидящими друг на друге, сцепившимися и переплетшимися. Невозможно было прочесть ни одного слова. — Вы что же, разбираете это? — Нет... думал вот, строк сто написал... а когда вот рассвело... вот и... Глаза стали горькими: — Поэму... жаль вот... ну, ничего... я, знаете, вот научусь в темноте... непременно в темноте... На Хлебникове длинный черный сюртук с шелковыми лацканами и парусиновые брюки, стянутые ниже колен обмотками. Подкладка пальто служит тюфяком и простыней одновременно. Хлебников смотрит на мою голову — разделенную ровным, блестящим, как перламутр, пробором и выутюженную жесткой щеткой. — Мариенгоф, мне нравится вот, знаете, ваша прическа... я вот тоже такую себе сделаю... Есенин говорит: — Велемир Викторович, вы ведь Председатель Земного шара. Мы хотим в Городском харьковском театре всенародно и торжественным церемониалом упрочить ваше избрание. Хлебников благодарно жмет нам руки. Неделю спустя перед тысячеглазым залом совершается ритуал. Хлебников, в холщовой рясе, босой и со скрещенными на груди руками, выслушивает читаемые Есениным и мной акафисты, посвящающие его в Председатели. После каждого четверостишия, произносит: — Верую. Говорит "верую" так тихо, что еле слышим мы. Есенин толкает его в бок: — Велемир, говорите громче. Публика ни черта не слышит. Хлебников поднимает на него недоумевающие глаза, как бы спрашивая: "Но при чем же здесь публика?" И еще тише, одним движением рта, повторяет: — Верую. В заключение как символ Земного шара надеваем ему на палец кольцо, взятое на минуточку у четвертого участника вечера — Бориса Глубоковского. Опускается занавес. Глубоковский подходит к Хлебникову: — Велемир, снимай кольцо. Хлебников смотрит на него испуганно за спину. Глубоковский сердится: — Брось дурака ломать, отдавай кольцо! Есенин надрывается от смеха. У Хлебникова белеют губы: — Это... это... Шар... символ Земного шара... А я — вот... меня... Есенин и Мариенгоф в Председатели... Глубоковский, теряя терпение, грубо стаскивает кольцо с пальца. Председатель Земного шара, уткнувшись в пыльную театральную кулису, плачет светлыми и большими, как у лошади, слезами.

  1 понравилось

  48