В трамвай ОНА вваливается... «Пианистка»

• 

  HairsprayQueen

  14 марта 2011

  В друзья

  В трамвай ОНА вваливается под тяжестью музыкальных инструментов, которыми обвешана спереди и сзади в дополнение к туго набитым папкам с нотами. Мотылек, навьюченный громоздкими предметами. Звереныш чует дремлю­щие в нем силы, которым мало одних занятий музыкой. В его кулачках сжаты ручки футляров. В них прячутся скрипки, альты, флейты. Зверенышу нравится тратить свои силенки на всякие пакости, хотя ему есть из чего выбирать. Этот выбор предлагает мать — широкий выбор сосцов на вымени дойной коровы, именуемой музыкой. Смычковыми и духовыми инструментами, тя­желыми нотными папками она врезается в спи­ны и животы пассажиров, в эти сальные по­душки, от которых ее орудия отскакивают как от резиновых буферов. Иногда, по настроению, она берет футляр и инструмент в одну руку, а кулаком другой коварно тычет в чужие пальто, на­кидки, шерстяные непромокаемые куртки. Она оскверняет австрийскую национальную одежду, назойливо ухмыляющуюся пуговицами из оленьего рога. Как камикадзе, она превращает себя в собственное оружие. В толпу, покрытую грязью закончившегося рабочего дня, она снова тычет острыми выступами музыкальных инструмен­тов, то скрипкой, а то и увесистым альтом. Когда трамвай набит битком, часов эдак в шесть, уда­ется наставить синяков, просто извлекая инст­румент из футляра. Как следует не размахнешь­ся, слишком мало места. ОНА — исключение из отвратительных правил, которые толпятся у нее перед глазами, и мать при очередной взбучке наглядно и с удовольствием внушает ей, что дочь — исключение, ведь она — ее единствен­ный ребенок, который должен вести себя достойно. В трамвае ОНА каждый день видит, ка­кой ей не хочется стать. Она вспарывает серый поток людей с билетами и без билетов, только вошедших или пробирающихся к выходу, тех, кто не получил ничего там, откуда он едет, и тех, кто не получит ничего там, куда он направляет­ся. Привлекательного в них мало. Иным уже пришлось сойти, прежде чем они сумели как следует устроиться внутри. Если народное возмущение выталкивает ЕЕ на остановке, далекой от дома, она и в самом деле покорно покидает вагон, сдерживая сгусток ярости, собравшейся в сжатых кулачках, а потом терпеливо ждет следующего трамвая, который появляется столь же наверняка и во­время, как «аминь!» в молитве. Эти цепочки ни­когда не обрываются. Она идет на новый штурм со свежей энергией. Обвешанная инструмента­ми, она с трудом протискивается между людьми, едущими с работы, и взрывается в самой гуще, как хорошая осколочная бомба. Она нарочно застревает в проходе и говорит: — Простите, я сейчас выхожу. Все окружающие с готовностью поддержи­вают ее. Пусть она немедленно покинет порядочный общественный транспорт! Таким, как она, здесь не место! Приличные пассажиры такого безобразия не потерпят. Они смотрят на школьницу и думают: музы­ка, должно быть, пробудила в ребенке возвышенные чувства. Но эти чувства лишь сжимают ее пальцы в кулак. Иногда несправедливые об­винения пассажиров нацеливаются на какую-нибудь серятину, к примеру, вон на того моло­дого парня с заношенным парусиновым рюкза­ком, набитым всякой дрянью. На него легче всего подумать. Пусть сейчас же сходит, пусть проваливает к своим дружкам, иначе схлопо­чет по физиономии от здоровяка в шерстяной куртке. Народный гнев всегда прав, он оплачивает свой проезд кровными шиллингами, и он это докажет любому контролеру. Он с гордостью протягивает прокомпостированный билет и уверен, что весь трамвай — только для него одного. Ему-то не приходится неделями сгорать в геенне огненной от страха перед появлением контроля. Какая-то дама, которой, как и всякому из нас, не чуждо чувство боли, громко взвизгивает. Ей изрядно досталось по голени, этой жизненно важной части скелета, на которую частично давит ее вес. Разве разберешь в такой давке, опасной для жизни, кто виноват и кого притя­нуть к ответу? Окружающих накрывает загради­тельный огонь из обвинений, оскорблений, за­клинаний и жалоб. Из раскрытых ртов излива­ются сетования на собственный жалкий жребий и выплескиваются проклятия на головы других. Все они плотно прижаты друг к другу, как сарди­ны в банке, вот только маслом их еще не поли­ли, пусть подождут, еще не вечер. ОНА со злобой пинает ногой какого-то муж­чину, попадая прямо по твердой косточке. Ее соученица, на ногах которой пламенеют двумя вечными огоньками туфли с чудесными высо­кими каблуками, а фигура упакована в ново­модное, отороченное мехом кожаное пальто, однажды дружелюбно спрашивает ее: — Что ты на себе таскаешь? Как это называ­ется? Я имею в виду не голову у тебя на плечах, а вон ту коробку за плечами. — Это так называемый альт,— вежливо отве­чает ОНА. А что это за штука такая, этот, как его там, альт? Никогда не слышала такого странного слова,— весело щебечет напомаженный ротик. Ходит тут одна такая и таскает на себе странную штуковину, ну, этот, как его, альт, неизвестно на что пригодный. И все должны уступать ей место, ведь этот альт такой здоровенный. ОНА ни­сколько не боится выходить с ним на улицу, и никто не арестовывает ее на месте преступле­ния. И те пассажиры, что держатся за поручни и виснут на них всей тяжестью своего веса, и те немногие счастливчики, что гордо восседают в трамвае под завистливыми взглядами попут­чиков, безнадежно тянут вверх шеи на своих изношенных туловищах. Им не удается высмот­реть вокруг себя никого, кто мог бы стать мише­нью оскорблений и обид за их ноги, отдавлен­ные чем-то твердым.

  2 понравилось

  85