Страницаиз2
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Посвящаю эту книгу моей маме Тамаре Михайловне Бондаренко (в замужестве Сычевой)
© Бондаренко М. Е., 2022
© Издательство АО «Молодая гвардия» художественное оформление, 2022
Лето 696 года от основания Рима или 58 года до нашей эры выдалось довольно жарким. Яркое италийское солнце щедро поливало своими лучами городок Венузию на границе Апулии и Лукании вместе с окрестными поселениями. Невзирая на июньскую жару, стайка деревенских мальчишек резвилась на поле неподалеку от леса близ горы Вольтур. И хотя их родители строго-настрого запретили им заходить в лес, в этот раз они, очевидно, забыли об этом, поскольку через некоторое время всей гурьбой кинулись к ближайшей опушке. Веселые крики детворы, играющей в догонялки, наполнили лес, отдаваясь в кронах столетних дубов.
Мальчишки так заигрались, что не заметили, как шестилетний Квинт отстал от них, заглядевшись на бабочек, вьющихся над цветущим кустом. Когда ему надоело наблюдать за насекомыми, он беззаботно побрел дальше, вглубь леса, с любопытством прислушиваясь к пению незнакомых птиц, к шуму ветра в листве деревьев и стрекоту цикад. Солнце своими лучами уже достаточно накалило воздух, так что волны летнего зноя наполнили весь лес. Квинт всё брел и брел по чаще леса, пока усталость и зной не сморили его. Недолго думая, он остановился на показавшейся ему достаточно симпатичной полянке, прилег на мягкую травку и беззаботно уснул под ветвями лавровых деревьев, растущих вокруг.
Опомнившись от веселья и заметив пропажу самого младшего их них, мальчишки долго бегали по лесу и звали Квинта, но он так и не откликнулся на их крики. Не найдя товарища, они в страхе вернулись в деревню. Посовещавшись и понимая, что наказание неизбежно, мальчишки всей гурьбой двинулись к воротам имения, которое принадлежало отцу Квинта. Раб-привратник встретил их неприветливо, поскольку знал, что эти сорванцы прежде частенько совершали налеты на хозяйский фруктовый сад. Оробевшие мальчишки поведали ему, от волнения перебивая друг друга, как играли с Квинтом в лесу близ горы Вольтур и случайно потеряли его.
Привратник немедленно кинулся к отцу Квинта, и тот тут же велел ему собирать народ на поиски сына. Затем хозяин имения сам вышел к мальчикам и, еще раз выслушав их сбивчивые оправдания, приказал двум самым старшим ребятам проводить его в лес, чтобы показать место, где они потеряли его сына, а остальных отправил по домам.
Искать потерявшегося мальчика вызвались многие жители окрестных поселений, поскольку они хорошо знали и уважали отца маленького Квинта. Солнце тем временем уже близилось к западу, и на землю стали ложиться длинные предзакатные тени. Крестьяне под руководством самых опытных охотников, хорошо знавших окрестные леса, двинулись по направлению к горе Вольтур. С собой они взяли факелы и несколько собак, которым предварительно дали понюхать тунику Квинта. Однако псы мало чем могли помочь, так как дневная жара почти не оставила им шанса найти мальчика по запаху. Подойдя к лесу, люди разбились на небольшие группы и, освещая себе дорогу факелами, принялись прочесывать чащу.
Солнце тем временем зашло. Лес окутала непроглядная тьма, которую то тут, то там прорывали всполохи факелов, которыми крестьяне освещали себе путь, продираясь сквозь заросли в поисках мальчика. Воздух наполняли их громкие крики – люди звали Квинта, но лес отвечал им молчанием. Впереди бежали собаки, которые своим лаем распугивали устроившихся было на ночь птиц, отчего те с шумом взмывали над кустами и кронами деревьев. Два товарища Квинта и его отец шли вместе, освещая факелами дорогу. Рядом с ними трусил Аргус – любимый пес Квинта, но он никак не мог взять след мальчика.
Шло время. Люди уже совсем отчаялись найти ребенка. Многие, израсходовав запас факелов, стали возвращаться обратно в свои поселения. Но отец Квинта, отправив товарищей сына с провожатыми домой, продолжал свой путь вместе с верным Аргусом. Они углубились уже довольно далеко в лес и, наконец, пройдя еще милю, подошли почти к самому Вольтуру. Вершина горы была скрыта от глаз густыми облаками, а у подножья стелился белый туман, отчего в темноте Вольтур походил на огромного седого и бородатого великана, присевшего отдохнуть. Внезапно собака остановилась, нервно потянула воздух ноздрями и быстро кинулась вперед.
Отец Квинта нагнал пса на поляне, где тот с радостным лаем прыгал вокруг кучи свежей лавровой листвы, над которой кружили потревоженные собакой дикие голуби. Разбросав листья, мужчина обнаружил Квинта, который спросонья таращился удивленными глазами на отца. Он нежно обнял ребенка, а тот, осознав, где находится, громко расплакался. Поиски были окончены.
Местные жители долго потом рассказывали об этом случае и уверяли, что мальчику невероятно повезло остаться невредимым, ведь леса близ Вольтура кишели ядовитыми змеями и свирепыми медведями. Не иначе Квинта охраняли боги, пославшие диких голубей, чтобы те укрыли его свежей листвой священного лавра и защитили от диких зверей, уверяли крестьяне.
Отец Квинта был очень рад чудесному спасению единственного сына и принес благодарственную жертву богам. Однако, опасаясь за дальнейшую судьбу непоседливого мальчика, он решил пригласить в имение известную на всю округу пожилую сабинянку, занимавшуюся врачеванием и гаданием. Ему не терпелось узнать, какая судьба ждет его сына и чего мальчику следует остерегаться в жизни.
Сабинянка пришла через несколько дней. Проведенная привратником к господскому дому, она уселась на скамью, стоявшую неподалеку от входа, и без лишних слов достала из котомки деревянные жребии и особый глиняный сосуд-урну. Бросив жребии в урну, она несколько раз энергично встряхнула ее, перемешав их, и поманила рукой маленького Квинта, который прятался за углом дома, испуганно поглядывая оттуда на старуху. Отец призвал мальчика не бояться и подойти с ней. Когда Квинт приблизился, сабинянка велела ему достать из урны понравившийся жребий, что он и сделал. Посмотрев на выбранную мальчиком судьбу, сабинянка некоторое время сидела в полном молчании, а затем, наконец, изрекла: «Этот ребенок не умрет ни от яда, ни от стали врага, ни от боли в боку, ни от кашля, ни от подагры: болтун его сгубит, болтун изничтожит. Пусть же, коль жизнь дорога, он всегда болтунов бережется!»1 Затем, получив щедрую плату из рук изумленного отца мальчика, она с достоинством поклонилась и отправилась восвояси.
Пройдут годы, и этот мальчик, получивший столь странное предсказание, подрастет и станет известнейшим римским поэтом. Его внимания и дружбы будут добиваться не только самые известные аристократы Рима, но и император Август. Со временем его произведения распространятся по всему миру, будут переведены на множество языков и станут известны каждому школьнику. Наравне с Гомером и Вергилием, его имя будет золотыми буквами вписано в историю всемирной литературы. Имя его – Квинт Гораций Флакк.
Гораций родился в шестой день до декабрьских ид, в консульство Луция Аврелия Котты и Луция Манлия Торквата, то есть 8 декабря 65 года до н. э. Местом его рождения стала Венузия (современная Веноза) – римская колония, возникшая в 291 году до н. э. на границе Апулии и Лукании, близ бурной реки Ауфид (ныне Офанто) и у подножия горы Вольтур (ныне Вольторе)1. В глубокой древности на месте Венузии существовал греческий полис, основанный мифическим царем Диомедом2 (или царем Давном), а затем – мощная крепость самнитов, захваченная римлянами во время Третьей самнитской войны (298–290). По свидетельству Горация, римская колония была основана здесь не случайно:
В период Второй Пунической войны (218–201) колония Венузия серьезно пострадала и потеряла так много жителей, что римлянам даже пришлось принять меры для пополнения ее населения4. В 90 году до н. э. венузийцы посмели встать на сторону италийцев, восставших против Рима (Союзническая война, 91–88), в силу чего римлянам пришлось штурмовать город, а часть его населения обратить в рабство5. Впоследствии, как полагают ученые, по приказу римского диктатора Луция Корнелия Суллы (138–78) в Венузию была выведена военная колония сулланских ветеранов6.
Отец Горация был вольноотпущенником, то есть бывшим рабом, отпущенным на волю. Ему удалось накопить денег и приобрести небольшое имение («Беден он был и владел небольшим и неприбыльным полем»)7. По словам Гая Светония Транквилла, «Квинт Гораций Флакк из Венузии был сыном вольноотпущенника, собиравшего деньги на аукционах, как сообщает сам Гораций; впрочем, многие считают его торговцем соленою рыбою, и кто-то даже попрекал Горация в перебранке: “Сколько раз видел я, как твой отец рукавом нос утирал!” (то есть обманывал покупателей. – М. Б.)»8.
Есть мнение, что отец поэта по своему происхождению являлся греком, поскольку представители этого народа давным-давно обосновались в окрестностях Венузии. Считается также, что он был не частным, а общественным рабом, то есть принадлежал городской общине Венузии, и имя свое получил от Горациевой трибы (tribus Horatia), к которой были приписаны венузийцы. Следовательно, отец Горация был отпущен на свободу от имени Венузии – вероятно, за какие-то услуги, оказанные им городу. Порабощен же он был, возможно, в период Союзнической войны. Поскольку Гораций родился уже после того, как его отец получил свободу, он считался человеком, появившимся на свет от свободных родителей, то есть свободнорожденным (ingenuus)9, притом сыном римского гражданина.
О матери поэта не сохранилось никаких сведений. Вероятно, он потерял ее в очень раннем возрасте; может быть, она умерла при родах. Братьев и сестер у Горация, очевидно, не было – его имя Квинт, означавшее «пятый», давалось когда-то пятому сыну в семье, но потом стало употребляться более широко. Это было личное имя (praenomen), а свое родовое имя (nomen gentile) Гораций получил через отца от Горациевой трибы, названной так в честь древнего рода римских патрициев. Что касается прозвища (cognomen) Флакк, то оно в переводе с латинского означает «вялый» или «вислоухий». В знатном роду Горациев оно не встречалось, но зато его носили представители многих других аристократических семейств, например, Фульвии, Валерии и Корнелии. К последним, например, принадлежал уже упоминавшийся выше диктатор Луций Корнелий Сулла.
У римлян при рождении ребенка не было принято пользоваться услугами врачей – считалось, что повитуха в этом деле намного искуснее. Именно она внимательно осматривала новорожденного на предмет физических изъянов и определяла, стоит ли его вскармливать. Затем, по римскому обычаю, младенца клали у ног отца, который символически поднимал ребенка с земли и тем самым признавал его своим и как бы принимал в семью. На девятый день после рождения (или на восьмой, если это была девочка) следовало провести очистительные жертвы богам, после чего младенцу, наконец, давали имя. По такому случаю в дом приглашались ближайшие родственники и гости; новорожденному дарили особый амулет (буллу), защищавший от злых духов, и первые игрушки (глиняные фигурки зверей, повозочки, куклы и т. д.). Устраивалось и небольшое пиршество.
Забота о младенце возлагалась на его мать или рабыню-кормилицу. В зажиточных семьях мать редко заботилась о ребенке, и весь груз ответственности ложился исключительно на кормилицу, которая обычно опекала ребенка до семилетнего возраста. Она ежедневно купала младенца в ванночке, тесно пеленала в чистые пеленки, качала в колыбельке, кормила его, следила, чтобы он ничего себе не поранил, учила первым словам и, конечно, рассказывала сказки.
У римлян имелись божества, заведовавшие всеми действиями человека начиная с самого его рождения. Так, они верили, что «Partula – присутствует при первых родовых болях; Lucina – заведует самим рождением; Diespiter – дарует ребенку свет; Vitumnus – жизнь, Sentinus – чувства; Vaticanus или Vagitanus – открывает рот и производит первый крик новорожденного; Levana – поднимает его с земли и представляет отцу, который признает его своим; Cinina – охраняет колыбель; Rumina – приучает его сосать грудь, которую древние называли ruma; Nundina – богиня девятого дня – напоминает, что через девять дней после рождения мальчик, очистившись, получив имя и снабженный амулетами, которые должны оберегать его от дурного глаза, действительно вступает в жизнь; рядом с ней Geneta, Mana и феи (Fata) сулят ему счастливую судьбу. Ребенок растет. В течение некоторого времени кажется, что боги меньше занимаются им, предоставляют его исключительно на попечение кормилицы. Но вот его отняли от груди – тотчас являются новые божества, которые окружают ребенка: Educa и Potina учат его есть и пить; Cuba следует за ним, когда он переходит из колыбели на кровать. Ossipaga укрепляет его кости, а Carna – мускулы. Ему нечего бояться упасть, когда он станет ходить: Statinus, Statilinus и Statina помогут ему держаться на ногах; Abeona и Adeona научат его идти вперед и возвращаться назад; Iterduca и Domiduca – ходить вне дома (выходить из дома и возвращаться в него. – М. Б.). Вместе с тем развивается и душа ребенка, и тоже при помощи разных божеств: Farinus – разверзает уста и помогает испускать первые звуки; Fabulinus – учит словам; Locutius – целым предложениям. Вслед затем появляются у ребенка разум, воля и чувства: разум вместе с Mens, Mens bona, богиней ума и в особенности здравого смысла, вместе с Catius – богом сметливости; Consus – богом мудрых решений; Sentia – богиней мудрых советов. Воля образуется при помощи Volumnus, Volumna или Voleta, которые, по-видимому, играют ту же роль, что и божества, способствующие принятию решений; Stimula, которая возбуждает и увлекает; Peta – заведующая первым внешним проявлением воли; Agonius, Agenoria, Peragenor – приводящие в исполнение задуманное действие; Strenia – возбуждающая мужество, необходимое для преодоления препятствий; Pollentia и Valentia – помогающие продолжать начатое дело; Praestana или Praestitia – закончить его. Чувства рождаются при помощи Lubia или Lubentina и Liburnus – божеств удовлетворения; Volupia – богини наслаждения; Cluacina, которая была, вероятно, божеством грубых страстей; Venilia – богини надежд, которые осуществляются, и противоположной ей Paventia – богини смущения и страхов»10.
Известно, что у маленького Горация была кормилица, и звали ее Пуллия (Pullia)11. Она трогательно заботилась о малыше и рассказывала ему волшебные сказки. Возможно, именно от нее будущий поэт впервые услышал о прожорливом чудище Ламии, которая крала по ночам маленьких детей и поедала их, о злобных лемурах, ночных призраках мертвецов, о чудесных деяниях знаменитых колдунов и магов12. Поэт Тибулл создал замечательный образ пожилой кормилицы:
Впоследствии к подрастающему мальчику приставляли также раба-«педагога», который опекал своего питомца, повсюду сопровождал его, учил хорошим манерам и нередко наказывал за непослушание.
Раннее детство Горация проходило, вероятно, на лоне природы, в сельском имении его отца, и мало чем отличалось от детства других детей из небогатых крестьянских семей. Уже с малых лет они приучались помогать родителям пасти скот, ухаживать за молодняком, очищать поля от камней, полоть сорняки, собирать урожай, таскать дрова из лесу14. Очевидно, у маленького Горация было много друзей среди окрестных мальчишек, ведь:
Когда выдавалось свободное время, мальчишки полностью отдавались всевозможным детским забавам. Гораций упоминает в своих произведениях, что дети с удовольствием возились в песке, строили из него домики, скакали на палочках, изображавших лошадей, гоняли обручи, запрягали мышей в маленькие повозки, играли в чет и нечет, в орехи, в кости, в мяч, который перекидывали друг другу или бросали о стену17. Известны были маленьким римлянам игры в бабки, в орел или решку, в кубарь – небольшой деревянный конус, обычно из букса (самшита), который вращали на земле с помощью специального ремня. Играли также в войну, в суд, в магистратов, в гладиаторов, в цирковых возниц, в прятки, бегали взапуски. И, конечно же, мальчишки мучили животных: привязывали к хвостам домашних любимцев разные предметы, ловили и выращивали лягушат, держали птиц в клетках18. Позднее поэт вспоминал, как однажды, будучи ребенком, он так утомился от игры, что заснул в лесу – об этом случае уже было сказано:
Повзрослев, мальчишки начинали проказничать. Так, например, если они хотели посмеяться над кем-либо, то старались потихоньку привязать своей жертве сзади хвост, а затем бегали следом и дразнились20, или же, чтобы намекнуть обидчику, что он сильно смахивает на осла, приставляли обе ладони к своим ушам и тихонько ими помахивали. Иногда сорванцы приклеивали мелкую монету к камням мостовой и со смехом наблюдали, как прохожие пытаются ее поднять21. Чересчур расшалившись, мальчишки могли всей толпой окружить бородатого человека и вцепиться в его бороду, несмотря на то, что он при этом надрывался от крика22. Сатирик Персий так писал о двуликом боге Янусе, недоступном для мальчишеских проказ:
Обучение мальчиков обычно начиналось с семилетнего возраста. Начальные школы имелись в каждом, даже самом захолустном, италийском городке, и учились в них дети из небогатых городских или крестьянских семей. Такие школы были исключительно частными заведениями, и открывали их обычно образованные бедняки (вольноотпущенники, бывшие солдаты, разорившиеся крестьяне и ремесленники) по своему желанию, без какой-либо регламентации и надзора со стороны государства. Античность не знала дипломов об образовании и судила о людях по наличию подлинных знаний.
Школы располагались, как правило, в снятых внаем, тесных и неудобных помещениях, а иногда и просто на улице, под портиками городского форума, отгородившись от улицы лишь грубой занавеской. Обстановка была очень скудная: массивный стул учителя, скамьи учеников. Столов не было, так как ученики, сидя на скамьях, обычно держали письменные принадлежности у себя на коленях.
Дети собирались в школу еще до рассвета. Обувшись, умывшись и одевшись, собрав письменные принадлежности (они хранились в специальной деревянной цилиндрической коробке – capsa) и захватив с собой завтрак, они отправлялись в школу в сопровождении воспитателей-педагогов. Функции таких воспитателей обычно выполняли образованные домашние рабы. Они не только провожали своих подопечных в школу и несли их письменные принадлежности, но иногда сидели вместе с ними в классе, а также сопровождали их домой, зорко следя, чтобы те не шалили.
Занятия начинались с восходом солнца и длились почти до вечера, с перерывом в полдень, когда ученики уходили домой перекусить. Впрочем, иногда по пути в школу они покупали сдобные лепешки24. Каникулы продолжались с 13 июня по 15 октября, то есть от июньских до октябрьских ид; по праздникам школы тоже не работали.
Перед учителем стояла непростая задача научить детей чтению, письму и счету. Сначала ученики на слух заучивали алфавит, повторяя хором за учителем названия букв, и только после этого начинали изучать сами изображения букв, а затем слоги и слова25. Писать учились следующим образом: сперва выводили буквы и слова острыми стилями (костяными или железными палочками с острой и тупой сторонами) на покрытых тонким слоем воска деревянных дощечках-табличках, которые держали на коленях. Если ученик совершал ошибку, то он мог легко затереть ее тупой стороной стиля. Только освоив этот процесс, дети затем приучались использовать для письма куски папируса, на которых с помощью очиненной тростинки и чернил писали слова. Распространенной практикой был диктант. Постигнув в некоторой степени грамоту, ученики начинали знакомиться с длинными текстами, которые читать было совсем непросто, так как слова писались слитно, непрерывной строкой, без знаков препинания. Большое место уделяли в начальной школе и арифметике. Дети должны были хорошо научиться считать в уме; также для счета использовали собственные пальцы или счетную доску (абак), с помощью которой учились складывать и вычитать, умножать и делить. Гораций так писал об этом:
За малейшее неповиновение учеников били линейкой или палкой по рукам, пороли розгами или кожаной плетью27. Поэт Марк Валерий Марциал едко высмеивает крики рассерженных учителей, раздававшиеся по утрам и ставшие притчей во языцех:
Надо сказать, что плата за школьное обучение была довольно низкой, и учителя, имевшие мало учеников, часто влачили полунищенское существование:
Мальчики из богатых семей, в отличие от других детей, получали начальное образование дома – для них нанимали или покупали хороших учителей. Уже с малых лет они знакомились с древними родовыми традициями; им рассказывали о великих деяниях предков, восковые маски которых хранились в специальном шкафу и были перед глазами каждый день. Часто сам отец показывал своим сыновьям, как ездить верхом, как обращаться с оружием, как пересечь реку вплавь; иногда даже лично учил читать, писать и считать.
Некоторые ученые считают, что и Гораций получил начальное образование дома, где чтению, письму и счету его учил отец или домашний раб. Однако, поскольку источники об этом молчат, можно предположить, что будущий поэт все же обучался в одной из начальных школ Венузии.
Образование детей бедняков продолжалось около пяти лет и ограничивалось лишь начальной школой. Дети из богатых семей, напротив, продолжали учиться дальше и в 12–13 лет поступали в специальные грамматические школы, которые содержали люди более образованные, чем учителя начальных школ. Здесь подростки оттачивали свои знания латинского и греческого языков (например, учились правильно строить фразы), читали, разбирали и толковали поэтические и прозаические сочинения прославленных греческих и латинских писателей, учились анализировать особенности их языка и стиля, писали сочинения на заданные темы. Прежде всего, изучали Гомера, а также Гесиода, Еврипида, Менандра, Эзопа, Энния, Невия, Плавта, Пакувия, Теренция и, конечно же, Ливия Андроника, переведшего на латинский язык «Одиссею».
В Венузии имелась грамматическая школа учителя Флавия, где учились «сыновья благородные центурионов», то есть сыновья римских ветеранов, составлявших местную элиту этого городка. Однако отец Горация не захотел, чтобы его сын учился у Флавия, понимая, очевидно, что скромная провинциальная школа мало что сможет дать его отпрыску. В итоге, когда Горацию исполнилось 11–12 лет, отец отправился вместе с ним в Рим.
Римская столица располагалась в области Лаций на берегу реки Тибр на семи небольших холмах: Капитолий, Палатин, Квиринал, Виминал, Эсквилин, Целий, Авентин. На противоположном берегу Тибра высятся холмы Яникул и Ватикан, ныне находящиеся на территории города. На Капитолийском холме помещались крепость и большая площадь, на которой возвышались самые известные и почитаемые римские святилища – храмы Юпитера Сильнейшего Величайшего (Капитолийского), Юпитера Феретрия, Верности, Чести и Мужества и другие.
Именно на холмах, где воздух был чище и шума было меньше, жили в своих роскошных дворцах богачи и аристократы. Между холмами, в сырых низинах располагались жилые дома простых людей, а также форум, Коровий рынок, Большой цирк и основные торговые улицы. Форум был центром общественной и политической жизни Рима. Здесь находились храмы Сатурна, Согласия, Кастора и Поллукса, несколько базилик, где заседали судьи и размещались торговцы, курия для собраний сенаторов, специальная трибуна для ораторов (ростры), Мамертинская тюрьма, источник Ютурны, множество статуй различных исторических деятелей.
К форуму примыкали главные городские улицы, известные своими торговыми лавками и ремесленными мастерскими. Это, прежде всего, Священная дорога, на которой торговали золотыми украшениями, драгоценными камнями, цветами и фруктами; Аргилет, где в книжных лавках можно было купить произведения известнейших писателей; Субура, где продавали всевозможные продукты питания, ткани, одежду, обувь, притирания и туалетные принадлежности; Этрусская улица, славившаяся своими парфюмерными лавочками, дорогими тканями и роскошной одеждой. Последняя вела к Велабру и Коровьему рынку – двум самым известным римским рынкам. Велабр поражал разнообразием предлагаемых вин, масел, сыров, рыбы, мяса и прочей снеди, а на Коровьем рынке некогда шла бойкая торговля скотом.
Рим в середине I века до н. э. был уже весьма тесным и шумным городом. В центре, на форуме и на основных торговых улицах постоянно кипело и клокотало людское море. И это неудивительно: ведь в столицу в поисках лучшей доли стекались люди со всех концов обширного Римского государства. Философ Сенека так писал об этом: «Но взгляни, прошу, на это скопление людей, едва способное уместиться под крышами бескрайнего города. Огромная часть наблюдаемых тобой толпищ лишила себя родины. Они явились из своих городков, с дальних окраин, сбежались со всего белого света. Одни приехали делать карьеру, других привели дела по должности, третьим поручено посольство, кого-то избалованное сластолюбие заставляет искать мест обильных легко доступным пороком; тот мечтает приобщиться свободных наук, а этот ищет зрелищ, тех вынуждает прибыть сюда дружба, этих – предприимчивость, имеющая самые широкие возможности реализоваться; иные привезли на продажу свою красоту, а иные – красноречие. Нет таких разновидностей человека, которых не собрала бы столица, обещая великие награды и порокам, и добродетелям»30.
Улицы Рима, за редким исключением, были кривыми и узкими, на них с трудом могли разъехаться две повозки. Самая большая ширина, зафиксированная археологами, не превышала семи-восьми метров. Вот как описывал сатирик Ювенал уличное столпотворение в столице:
Днем Рим переполняли гомон толпы, ругань, шум из ремесленных мастерских, вопли детей, крики многочисленных торговцев, зазывающих клиентов в свои лавки, разносчиков и цирюльников32. Не было покоя и ночью: громыхали по уличным мостовым многочисленные телеги, везущие различные товары и продукты, поскольку по закону Цезаря от 45 года до н. э. днем им был запрещен въезд на территорию города (для ввоза строительных материалов при постройке общественных зданий и вывоза мусора было сделано исключение). Кричали бурлаки на Тибре, тянувшие баржи с зерном, и грузчики, разгружавшие суда в гавани33. Позднее поэт Марциал жаловался, что ему даже приходится на ночь уезжать из Рима в пригородное имение, чтобы выспаться:
Ночью Рим страдал не только от шума, но и от бандитизма. Улицы города не освещались и, если на небе не было луны, погружались в непроглядную тьму. Люди крепко-накрепко запирались в своих домах и лавках и старались без серьезной надобности не показываться на улицах. Если все же нужно было выйти, то богачи обычно передвигались по ночному городу в сопровождении многочисленных вооруженных рабов с факелами, а беднякам оставалось лишь уповать на удачу при встречах с грабителями или убийцами. Вот что писал об этом Ювенал:
Не обходили стороной Рим и болезни. Ежегодный пик смертности в городе приходился на август и сентябрь36. Именно в это время вспыхивали опустошительные эпидемии туберкулеза и малярии (в форме опаснейшей трехдневной лихорадки), уносившие каждый год сотни жизней римлян.
В Риме отец устроил юного Горация в известную грамматическую школу Орбилия, где учились дети сенаторов и всадников, и не пожалел денег, чтобы его сын выглядел прилично:
Грамматик Орбилий, учитель Горация, родился в конце II века до н. э. в городе Беневенте (современный Беневенто). По словам Светония, «Луций Орбилий Пупилл из Беневента, осиротевший, когда козни врагов в один день погубили обоих его родителей, на первых порах был мелким чиновником при магистратах, затем в Македонии дослужился до корникула (младшая командная должность вроде сержанта. – М. Б.), а потом и до всаднического звания. По окончании военной службы он вернулся к занятиям, к которым питал немалую склонность еще в детстве; долгое время преподавал на родине, и лишь на пятидесятом году, в консульство Цицерона, переехал в Рим. Преподаванием своим он добился скорее славы, нежели выгоды, судя по тому, что уже глубоким стариком он пишет в одном сочинении, что живет в нищете под самой крышей. Издал он также книгу под заглавием “Страдание”, в которой жалуется на обиды, доставляемые учителям пренебрежением и надменностью родителей. Нрава он был сурового, и не только по отношению к соперникам-ученым, которых он поносил при каждом случае, а и по отношению к ученикам: о том свидетельствует и Гораций, называя его “драчливым”38, и Домиций Марс, когда пишет: “Те, которых Орбилий бивал и линейкой, и плеткой”. Даже выдающихся людей не оставлял он в покое: когда он, еще находясь в неизвестности, давал показания в многолюдном суде, и Варрон Мурена, адвокат противной стороны, спросил его, чем он занимается и каким ремеслом живет, то он ответил: “Переношу горбатых от солнца в тень”, – потому что Мурена был горбат. Жил он почти до ста лет, а перед смертью потерял память, как показывает стих Бибакула: “А где Орбилий, позабывший азбуку?” В Беневенте на капитолии, с левой стороны, показывают мраморную статую, которая изображает его сидящим, в греческом плаще, с двумя книжными ларцами рядом. Он оставил сына Орбилия, который также преподавал грамматику»39. Два книжных ларца у ног прославленного грамматика означали, что он преподавал не только латынь, но и греческий, который в Риме был в то время вторым разговорным языком.
Орбилий придерживался старых традиций и изучение поэтов в своей школе начинал с Гомера. Уже будучи в зрелом возрасте, Гораций так писал о «песнях Ливия» – латинском переводе «Одиссеи», выполненном неуклюжим «сатурнийским» стихом старым римским поэтом Луцием Ливием Андроником, что он некогда изучал в школе:
Годы учебы у Орбилия не прошли даром, и Гораций до самой старости наизусть помнил стихи из поэм Гомера, о чем свидетельствуют многие его произведения. Помимо Гомера, будущий поэт еще в юности познакомился с творчеством многочисленных греческих и римских писателей и, очевидно, со временем стал считаться очень начитанным человеком. Подробнейший филологический анализ стихотворений Горация позволил ученым установить, что он прекрасно знал произведения греческих поэтов – Сапфо, Алкея, Архилоха, Анакреонта, Тиртея, Мимнерма, Стесихора, Симонида, Пиндара, Каллимаха и Аполлония Родосского, философов – Пифагора, Платона, Аристиппа, Эмпедокла, Демокрита, Эпикура, Филодема, Эзопа и Биона Борисфенита, драматургов – Евполида, Кратина, Аристофана, Менандра, Эпихарма, Феспида, Эсхила, Софокла и Еврипида, а также римских поэтов – Ливия Андроника, Энния, Невия, Луцилия, Лукреция, Катулла, Кальва, Варрона Атацинского и Марка Фурия Бибакула, философов – Катона Цензора и Плотия Криспина, драматургов – Плавта, Теренция, Цецилия Стация, Луция Афрания, Тита Квинция Атту, Пакувия, Акция и Лаберия41. Неслучайно сам поэт в своих произведениях постоянно пишет о пользе чтения и изображает себя читающим книги42.
Отец Горация не отважился оставить сына на попечение своих рабов в Риме – городе, полном всяческих соблазнов и пороков. Он решил сам поселиться в столице на некоторое время, чтобы лично надзирать за маленьким Горацием в школе:
Отец не только всячески опекал Горация, но и учил его различным житейским премудростям, нравственности и морали:
Где жили в Риме юный Гораций и его отец? Очевидно, они снимали небольшую квартиру в одном из городских домов. Дело в том, что только богатые римляне жили в особняках и дворцах, отгороженных от городского шума. Все же остальные жители столицы могли только мечтать о тишине, поскольку обитали в многоэтажных доходных домах – инсулах (insula), квартиры в которых сдавались внаем.
Первые инсулы появились в Риме в IV веке до н. э., а в III веке до н. э. они стали настолько распространены, что уже не вызывали любопытства. В I веке до н. э. высота римских инсул стала превышать все мыслимые размеры. Императору Августу даже пришлось издать закон, согласно которому запрещалось строить многоэтажные дома выше 20 метров45. Основной причиной роста инсул в высоту была серьезная перенаселенность города. Как писал в то время архитектор Витрувий, «при настоящей значительности Рима и бесконечном количестве граждан имеется необходимость в бесчисленных жилых помещениях. Поэтому, раз одноэтажные постройки не в состоянии вместить такое множество жителей Рима, пришлось тем самым прибегнуть к помощи увеличения высоты зданий»46. По мнению ученых, росту инсул, помимо постоянного увеличения римского населения, способствовало также полное отсутствие пассажирского транспорта, лишавшее многочисленных ремесленников, торговцев и прочих жителей Рима возможности проживать в пригороде и быстро перемещаться внутри города. Кроме того, поскольку городская земля была весьма дорога, будущий домовладелец стремился приобрести земельный участок подешевле и выстроить на нем инсулу повыше.
Фасады почти у всех инсул были одинаковыми, то есть не имели особых украшений. В инсулах, как правило, было три, четыре или пять этажей. На каждый этаж с улицы вела своя лестница; окна инсулы обычно смотрели и во двор, и на улицу; на этажах иногда устраивались лоджии или балкончики, украшавшиеся растениями в горшках. На первом, самом привилегированном этаже, селились зажиточные люди или размещались торговые лавки, а на остальных этажах находились квартиры. Количество комнат в квартирах варьировалось, поскольку все инсулы по величине и плану отличались друг от друга и предназначались для различных слоев населения. Были инсулы для бедняков с одно- или двухкомнатными квартирами, а были и для относительно состоятельных людей с многокомнатными квартирами. В больших квартирах обычно имелась «парадная» комната, со стенами, покрытыми росписью, где хозяин принимал гостей, а также кухня, где рабы готовили еду. При этом особого помещения для рабов даже в больших квартирах, очевидно, не предусматривалось, и они устраивались, где придется: в уголке на кухне, в коридоре и т. п.47
Жильцы инсул постоянно испытывали бытовые неудобства и даже рисковали жизнью. Нередко инсулы обваливались по причине непрочности стен и фундаментов, при возведении которых домовладельцы экономили на строительных материалах. Сатирик Ювенал так писал об этом:
Настоящим бедствием Рима были пожары, и первыми загорались как раз инсулы, при строительстве которых широко применялось дерево (балки перекрытий, полы, стропила, перегородки, лестницы, дверные и оконные переплеты). В связи с этим Ювенал с горькой иронией заметил:
Зимой в инсулах было очень холодно. Горячим воздухом от специальной печи-гипокауста можно было обогреть только первый этаж, да и то не всегда была такая возможность. Верхние же этажи вообще не отапливались, и согреться там можно было только с помощью переносных жаровен, на которых еще и разогревали пищу. Искры и горячие угли от жаровен часто становились причиной пожаров. Потушить начавшийся пожар в инсуле было очень сложно, поскольку отсутствовал водопровод. Если во двор или на первый этаж инсулы некоторые хозяева еще могли провести воду, то на верхние этажи ее приходилось таскать со двора, из ближайшего колодца или фонтана50.
Канализации в римских инсулах тоже не было, и жильцы были вынуждены пользоваться соседней выгребной ямой, навозной кучей или ближайшей общественной уборной. Однако частенько отходы и мусор просто выливали или выбрасывали в окна51. При дефиците воды, необходимой для влажной уборки, отсутствии канализации и мусоропровода верхние этажи инсул быстро зарастали грязью, становились рассадником инфекций, обиталищем клопов и тараканов.
Поскольку оконные стекла были дороги и использовались в инсулах крайне редко, защититься от холода и жары, ветра и ливня можно было, лишь плотно закрыв окна деревянными ставнями. При этом жильцы оказывались в темноте и были вынуждены пользоваться чадившими светильниками, в которые наливали дешевого масла и вставляли пару фитилей. Неосторожное обращение с ними нередко тоже приводило к пожарам.
Несмотря на все вышесказанное, квартирная плата в Риме была очень высока из-за большого спроса на жилье52. Бедняки могли позволить себе лишь каморки на самых верхних этажах, «под черепицей», или же несколько семей снимали небольшую квартирку в складчину. Обстановка в каморке «под черепицей» была весьма простой: деревянная кровать с тюфяком, набитым сушеными водорослями или сеном, сундучок, столик, пара табуреток, жаровня, немного посуды53. Самые бедные довольствовались сырыми подвалами или грязными каморками под лестницей. В случае задержки квартплаты хозяин имел право наложить арест на имущество жильца и вынудить его покинуть квартиру. Несмотря на всё это, Гораций, уже став взрослым, был вынужден снимать квартиру в одной из римских инсул, где делил кров со своими рабами.
В 15–16 лет римские мальчики достигали совершеннолетия и надевали белую мужскую тогу, являвшуюся символом полноправного гражданина «Вечного города». В назначенный день они снимали с себя защитный амулет (буллу), подаренный в младенчестве, и вешали его в качестве жертвы около изображения ларов – божеств, охраняющих дом. Затем юноши вместе с родителями отправлялись в ближайший храм, для того чтобы принести благодарственные жертвы богам.
Последней ступенью образования молодых римлян являлась школа риторики. Здесь примерно с шестнадцатилетнего возраста они обучались ораторскому искусству и готовились к политической или судебной деятельности (в качестве обвинителей или защитников). Это был своего рода «университет» того времени, и поэтому обучение у ритора стоило очень дорого. Ученики штудировали произведения известных ораторов, постигали особые ораторские приемы, сочиняли речи на заданные темы из истории, литературы или мифологии, декламировали их перед соучениками. Окончившие риторскую школу, как правило, делали успешную карьеру и обеспечивали себе безбедную жизнь. Учился ли Гораций в риторской школе в Риме или нет, источники не сообщают.
Чтобы обеспечить сыну достойное будущее, отец Горация нанялся на должность «коактора» (coactor)54. В Риме так именовались люди, которые проводили публичные аукционы по продаже имущества и собирали деньги, получая за это определенный процент с дохода. Накопив денег, он в 46/45 году до н. э. отправил сына продолжать обучение в Афины, в Платоновскую академию, где, следуя моде того времени, юные отпрыски знатнейших римских семей постигали греческую философию и литературу. Гораций впоследствии так написал об этом:
Гораций в послании к Флору пишет, что отдал учебе довольно много времени: «Я, что избрал себе встарь Афины спокойные, ум свой / Целых семь лет отдавал лишь наукам…»56. Ученые полагают, что эти семь лет включали в себя учебу не только в Афинах, но и в Риме.
В Платоновской академии Гораций учился, скорее всего, у философа Феомнеста, поскольку, если верить Плутарху, в Афинах в то время блистали лишь академик Феомнест и перипатетик Кратипп57. Среди римской молодежи, обучавшейся у них, был и сын знаменитого оратора Цицерона, а также юный аристократ Мессала Корвин. Цицерон-младший в одном из своих писем так пишет об учебе в Афинах: «С Кратиппом я, знай это, связан теснейшим образом – не как ученик, а как сын; ведь я и охотно слушаю его и меня чрезвычайно привлекает его личное обаяние. Я провожу с ним целые дни, а нередко часть ночи; ведь я упрашиваю его обедать со мной возможно чаще. После того как установилось это обыкновение, он часто заходит неожиданно для нас во время обеда и, отбросив строгость философии, добродушнейше шутит с нами. Поэтому постарайся возможно скорее повидать вот такого, столь приятного, столь выдающегося мужа. Что мне сказать о Бруттии, которого я не соглашаюсь ни на минуту отпустить от себя? И жизнь его честна и строга, и общение с ним приятнейшее. Ведь любовь к науке и ежедневное совместное изучение не исключают шутки. Я снял для него жилье рядом и, насколько могу, из своих скудных средств поддерживаю его бедность. Кроме того, я начал декламировать по-гречески у Кассия; по-латински же хочу упражняться у Бруттия. Я близко знаком и ежедневно общаюсь с теми, кого Кратипп привез с собой из Митилены, – с людьми учеными и пользующимися его большим расположением…»58. Возможно, и Гораций вел в Афинах похожий образ жизни.
Первые свои стихотворения Гораций стал сочинять на греческом языке, вероятно, в Афинах, или ранее, еще в римской школе Орбилия. Однако он быстро понял, что это ни к чему хорошему не приведет:
