Страницаиз4
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
© Иван Погонин, 2022
Март 1906 года
«Небывалое в летописи вооруженное нападение произошло вчера, 14-го марта, – ограбление казначея портовой таможни. Катастрофа по грандиозности разрушительных элементов, обстоятельствам и месту действия, безусловно, напоминает нечто феерическое, но с мрачным, трагическим финалом. Вчерашний день в Петербурге только и говорят об этой сенсационной драме. Еще пока судебные и полицейские власти не могут разобраться в происшедшем; по рассказам очевидцев и невольных участников этой драмы она рисуется в следующем виде.
Вчера портовая таможня решила отправить в губернское казначейство денежные ценности, накопившиеся в ее кассах. Денег предназначалось отвезти около 500 000 рублей. Эта громадная сумма состояла из процентных бумаг, кредитных билетов и золотой монеты. Деньги лежали в трех мешках из верблюжьей кожи, именуемых баулами. В одном находилось 4 000 рублей золотом, в другом – 362 000 рублей кредитками. Третий был наполнен процентными бумагами. Ценный багаж поручили отвезти помощнику казначея таможни С.П. Гетману. С ним поехали два счетчика. Деньги везли в наемном экипаже. Карету охраняло восемь жандармов. Около 11 часов карета выехала со двора таможни и направилась с Гутуевского острова на Казначейскую улицу, где на углу Екатерининского канала находится губернское казначейство.
Около половины двенадцатого карета въехала на набережную Екатерининского канала вблизи Фонарного переулка. В обычное время эта часть набережной, находящаяся вблизи людного Вознесенского проспекта, не отличается оживленностью. Фонарный переулок на набережную имеет пешеходный мостик через канал и как бы продолжается Большой Подьяческой улицей. А по набережной в нескольких сотнях саженей высится каменный дом Казанской части. На набережной с левой стороны переулка стоит четырехэтажный дом № 83/18, где имеется в первом этаже недавно открытая пивная лавка кр. Грибкова. Ее окна выходят на переулок и набережную и дают возможность видеть далеко по улице. В нескольких минутах ходьбы от этого места по набережной канала и стоят дома казначейства.
По имеющимся у редакции сведениям, дознанием, производимым чинами Отделения по охранению общественной безопасности и порядка, было установлено следующее:
Вчера в пивную лавку Грибкова около 10 утра пришли ранние гости, их было человек пять – шесть. Они пили пиво, шутили. Несколько молодых людей в это время бесцельно бродили по набережной. Когда карета поравнялась с Фонарным переулком, сидевшие в пивной господа, очевидно, по поданному им сигналу, выскочили на улицу и один из них бросил в карету бомбу. Земля задрожала. Воздух сгустился. Облако дыма окутало карету. Со всех сторон задребезжали разбитые стекла и точно дождем посыпались сверху. Пронесся страшный гул. Из толпы вылетела и взорвалась еще одна бомба. Взрывами убило обеих запряженных в карету лошадей, погиб кучер, у портерной сорвало вывеску, лошади жандармов в ужасе понесли, не обращая внимания на острые шпоры. Господин Гетман и оба счетчика выскочили из кареты и кинулись наутек, по жандармам, которым все-таки удалось остановить лошадей, нападавшие открыли беспрерывный огонь из револьверов особой системы. Пули так и свистели, летели даже через канал, засыпали жандармов, разбивали стекла в домах на левом берегу. Один, другой, третий жандарм свалились с лошадей – они были ранены. Началась обоюдная перестрелка в тумане густого дыма от взорвавшихся снарядов. В домах № 83 и 85 паника, крики женщин, раненых. Общее смятение. И в тоже время около кареты, где лежат три мешка, уже орудует незнакомец.
Он быстро захватывает два баула и бежит с ними по Фонарному переулку. Перестрелка не утихает. Пули так и сыплются в жандармов. Еще двое из них ранены, но те, кто способен держать оружие, стараются отбить карету, а грабители постепенно рассеиваются. Часть их пустилась направо по набережной, двое быстро шмыгнули во двор дома № 81 по Екатерининскому каналу. Вот несколько человек побежали по Фонарному переулку и скрылись. Один бежит по Офицерской, другие на Казанскую улицу, третьи в Максимилиановский переулок. Тревога уже поднята. Грохот выстрелов привлек внимание. Из участков вызваны полицейские. Спешат на место стрелки лейб-гвардии стрелкового батальона, сюда же бегут измайловцы. А по улицам несется крик: «Держи, лови!»
Шайка рассеялась и разбежалась в разные стороны, не пряча, впрочем, револьверов. Началось преследование. Добровольцы-прохожие и главным образом дворники бросились по пятам исчезающих. Полицейские чины, видимо, растерялись, несмотря на свое вооружение. И безоружные дворники бесстрашно бросились на грабителей. Преследование в свою очередь оказалось кровавым и вызвало ряд вооруженных столкновений.
Один из грабителей бежал в Максимилиановский переулок. И неожиданно у него из кармана выпал снаряд вблизи угла Фонарного и Максимилиановского переулков. Последовал третий взрыв, равный по силе первым двум. Незнакомец упал раненый. Здесь же осколки бомбы ранили проходившую прислугу и дворника одного из домов на Фонарном переулке. Они стонали на панели. Всех троих быстро подняли и увезли в больницы. Грабителя отправили под конвоем в тюремную лечебницу. Новая паника охватила публику.
В тоже время по Офицерской улице быстро спешили четыре незнакомца. Случайные свидетели гнались за ними по пятам. Из ворот домов уже выбежали встревоженные дворники. К калитке № 16 по Офицерской улице, где находились два брата, младшие дворники Михаил и Алексей Харлампиевы, кто-то подбежал. «Держите вот этих господ», – крикнули дворникам. Харлампиевы подбежали к ним. Михаил Харлампиев ударил одного из них по голове и свалил с ног. Алексей то же проделал со вторым незнакомцем. Между тем два других незнакомца спешили уже бегом по тротуару. Но у дома № 5 им пересек дорогу подручный этого дома Птицын. Он ринулся на одного из беглецов и сшиб его с ног. В это время на помощь арестованным спешил новый субъект. Он неожиданно открыл огонь по Харлампиевым. Шесть пуль поразили Алексея. Четыре пули врезались в Птицына, был тяжело ранен и Михаил Харлампиев. Постовые городовые, однако, уже выручили дворника. Выстрел в одного из арестованных уложил его насмерть. Солдат стрелкового батальона ударом приклада и штыком пришиб второго, который пытался стрелять. Третий был обезоружен. Проходивший офицер ранил четвертого, которого нещадно била толпа. Его со слабыми признаками жизни увезли в лазарет к стрелкам. Пятый скрылся.
Один из участников шайки быстро бежал по Вознесенскому проспекту. Его преследовали городовые. Незнакомец свернул в Максимилиановский переулок. Здесь на углу у дома № 9 его догнал городовой. Неизвестный обернулся, выстрелил, но промахнулся. Прохожие в ужасе кинулись по сторонам. Улица на мгновение опустела. Часовой стрелкового батальона быстро взял ружье на прицел. Выстрел. Пуля впилась в витрину магазина – типографии Алексеева, помещающейся в полуподвальном этаже дома № 9. Городовой в свою очередь выстрелил. И в тот же момент со стороны Вознесенского проспекта грянул выстрел, который, как говорят, произвел какой-то офицер. Участник шайки свалился весь в крови. Городовой произвел в незнакомца еще выстрел, а затем ударами шашки разрубил ему голову. На Мариинской площади через Синий мост городовые и дворники в этот момент преследовали еще одного человека с револьвером в руках. Высокого роста, молодой, в серой шляпе, он быстро бежал. Но со всех сторон площади его окружило кольцо охраны. Незнакомец вдруг бросил револьвер-браунинг. Он быстро сунул руку в карман. Раздался сухой щелчок. Кровь залила мостовую.
Незнакомец, не вынимая оружия из кармана, произвел себе выстрел в живот вблизи здания Мариинского дворца. Сообщают, что, доставленный в участок, он скончался.
Денежные баулы исчезли, как сообщают, при следующих обстоятельствах. Один из случайных посетителей небезызвестного петербуржцам ресторана «Кина» в Фонарном переулке против Казанской улицы г. Л. рассказывал, что он сидел в ресторане и завтракал. В общем зале одиноко за столиком находилась молоденькая незнакомка. После того, как раздались взрывы и началась перестрелка, в ресторан вбежал молодой человек с двумя мешками в руках. Незнакомка встала, и оба они выбежали вон на улицу. Здесь у подъезда уже ожидал лихой извозчик. Незнакомка вскочила в пролетку, молодой человек передал ей денежные мешки. Лошадь помчалась, унося даму, а молодой незнакомец побежал по Фонарному переулку. Именно он и застрелился у Мариинского дворца.
Общая сумма похищенного исчисляется в 366 000 руб., причем 362 000 руб. кредитными билетами и 4 000 руб. золотом».
Газета «Петербургский листок» № 62 от 15 марта 1906 года.
Муром, апрель 1906 года
Мечислав Николаевич не видел брата лет десять. Нет, они с Казимиром не ссорились, напротив – скучали друг по другу. Казик, у которого была масса свободного времени, писал в Петербург пространные письма, вечно занятый Мешко ограничивался открытками на Рождество и Пасху. Но за последние годы сыщик так и не смог выбраться во Владимирскую губернию, а уездный чиновник – посетить столицу. И вот…
После того как отец умер, Мечислава, Казимира и их младшую сестру Ядвигу взяла на воспитание бабушка. Из-за нехватки денег в высшее учебное заведение смог поступить только младший брат. Но карьеры Казик не сделал – на последнем курсе участвовал в студенческих волнениях, три месяца просидел за это на Шпалерной, после чего получил трехлетний запрет на жительство в столицах. Пришлось Кунцевичу-младшему искать место в провинции. Муромский предводитель дворянства, добрый батюшкин приятель, выхлопотал Казимиру место секретаря уездного сиротского суда. В Муроме младший брат прижился, в столицу возвращаться не стал и вел тихую скучную жизнь провинциального интеллигента-либерала. Он так и не женился, не обзавелся детьми и жил со старухой прислугой и двумя кошками в собственном доме на окраине города. О том, что заболел чахоткой, никому из родных не сообщал…
Сестра от наследства отказалась, заявив, что хлопоты по его оформлению обойдутся дороже, чем стоит дом. Мечислав Николаевич подал заявление мировому, обождал полгода и 16 апреля 1906 года, в половине девятого вечера, сел на нижегородский пассажирский поезд. Сутки спустя он очутился в городе, который во всех анкетах указывал как место рождения.
Кунцевичу повезло – в кассе что-то напутали и во второй класс продали плацкарт больше, чем было мест, поэтому обер-кондуктор разместил его безо всякой доплаты в полупустом синем вагоне. В Москве в его отделение зашла дама лет двадцати пяти, путешествующая в полном одиночестве. Она села напротив и с интересом скользнула по сыщику глазами такого изумительно зеленого цвета, что титулярный советник инстинктивно втянул живот и поправил и так идеально повязанный галстук. Когда кондуктор проверял билеты, Мечислав Николаевич узнал, что барыня тоже едет в Муром. Разговорились, познакомились. Наталья Романовна представилась муромской помещицей. Она ехала в свое имение, где намеревалась пробыть все лето.
В гостиницу с вокзала поехали на одном извозчике. Помещица заняла «генеральский» номер ценой в три рубля во втором этаже, чиновник – полуторарублевый в первом. Едва Кунцевич успел умыться и переодеться, как услышал осторожный стук в дверь. На пороге стояла давешняя попутчица.
– Я прошу меня простить, Мечислав Николаевич, но у меня будет к вам огромная просьба. Не могли бы вы сопроводить меня в ресторан? Я не хочу ужинать в номере, а выйти мне абсолютно не с кем, – просительница посмотрела на чиновника своими изумрудно-зелеными глазами, и он немедленно согласился:
– Почту за честь, мадам.
Вечер пролетел как один миг. Титулярный советник был в ударе – он остроумно шутил, блистал прекрасными манерами, был щедр и весел. Результат не заставил себя ждать:
– Как только все угомонятся, прошу ко мне, – прошептала Наталья Романовна, протягивая в дверях своего номера руку для поцелуя…
На улице запели первые петухи, и Кунцевич понял, что пора идти восвояси. Он спустил ноги с кровати и, стараясь не шуметь, стал шарить по полу, ища предметы гардероба.
– Жду тебя к двум часам, сходим куда-нибудь пообедать, – тихо сказала помещица.
– Всенепременно, всенепременно. Ты когда в имение?
– Не знаю. Я вчера справилась – дороги до сих пор ужасны. Подожду, пока высохнут. Да и горничную надо нанять. Есть тут контора по найму, не знаешь?
– Понятия не имею. Кстати, а почему ты без прислуги едешь?
– Я ее рассчитала перед самым отъездом за нерадение. Все, я спать хочу, прощай. Прощай до обеда.
Проснулся Мечислав Николаевич от сильного стука в дверь. Он сунул ноги в туфли, набросил на плечи халат и повернул ключ в замке. Дверь распахнулась, едва не ударив титулярного советника по лбу, и в номер вломилась целая толпа, возглавлял которую представительный мужчина лет сорока в полицейской форме с петлицами пристава и погонами коллежского секретаря.
– Господин Кунцевич? – громогласно поинтересовался полициант.
– Да, – растерянно согласился титулярный советник.
– Городской пристав Трубецкой. Вынужден вам сообщить, что вы арестованы по подозрению в убийстве вдовы отставного гвардии корнета госпожи Кошельковой. Прошу следовать за мной.
Мечислав Николаевич опешил:
– Кошельковой? Позвольте, я не имею чести…
– Ну не надо, не надо отрицать очевидных фактов. Вас половина города вчера видела вместе.
– Боже мой! Вы про Наталью Романовну? Она убита? Не может быть!
– Собирайтесь, милостивый государь, а пока вы собираетесь, мы проведем в вашем номере обыск.
– Да, но мне надобно переодеться. Не могли бы вы выйти?
– Ни в коем случае. Извольте пройти за ширму.
– Удалите хотя бы ваших спутников. Я на вас не нападу.
Пристав окинул взглядом фигуру собеседника и усмехнулся.
– Господа! – обратился он к пришедшим вместе с ним людям, – потрудитесь обождать нас в коридоре.
– Итак, вы утверждаете, что когда ушли от госпожи Кошельковой, она находилась в добром здравии?
– Утверждаю.
– А как же в ее прекрасной головке появилась дырка от пули?
– Понятия не имею.
– Значит, убили ее не вы?
– Нет, не я. Зачем мне ее убивать?
– Ну, причины могут быть самые разные – ссора, ревность, корысть…
– Да я только вчера с ней познакомился, какая ревность, какая корысть?! У нее что, что-то пропало?
Пристав на вопрос не ответил, а задал вопрос сам:
– Вы к нам зачем пожаловали?
– Наследство оформлять. Брат у меня умер, Казимир Николаевич Кунцевич. Вы же наверняка его знали.
– Знавал, знавал вашего братца. Доставил он мне хлопот.
– Это каких же?
– А то вы не знаете! Братец ваш первым красным заводилой в городе был. Во всех сборищах, во всех манифестациях – в первом ряду. Эх, были бы нонче другие времена, давно бы он у меня уехал соболей пасти.
– Больше он вас не обеспокоит.
Пристав промолчал, потом спросил:
– Значит, наследство. Велико ли оно?
– Дом с мезонином и два осминника земли с садом.
– Неплохо. А позвольте вас спросить, почему вы на гостиницу потратились, а не в унаследованном доме остановились?
– Я, знаете ли, привык жить с определенным комфортом. А дом стоит несколько месяцев нетопленным, прислуги там нет, ну не стану же я сам печку топить и завтрак себе готовить?
– Понятно-с. И что с домом собираетесь делать – продавать или сами жить станете?
– Хотел продать.
– А может быть…
Кунцевич так и не узнал, что ему хотел предложить пристав, так как дверь открылась и в кабинет стремительно вошли два человека – седовласый, пожилой, грузный мужчина в форме исправника и судейский чиновник лет тридцати пяти, в очках в золотой оправе.
Пристав вскочил.
– Ну, как продвигается дознание, Василий Николаевич? – обратился к нему исправник. – Надеюсь, вам уже удалось довести господина Кунцевича до сознания?
– Никак нет-с, – с сожалением в голосе ответил Трубецкой.
– Очень хорошо.
– Не совсем вас понимаю, ваше высокоблагородие! Чего же здесь хорошего?
– А того, – вступил в разговор судейский, – что, как мы с Владимиром Силовичем выяснили, никакого преступления и не было. Вдова сама себя жизни лишила.
– Отчего же вы так решили, Андрей Сергеевич? – с ухмылкой поинтересовался пристав.
– А оттого, Василий Николаевич, – ответил вместо судейского исправник, – что надобно начальство слушаться, а не шашкой махать. Говорил я вам, чтобы вы не спешили?
– Я и не спешил. Опрос свидетелей показал…
– Опрос показал только то, что мадам Кошелькова провела ночь не одна, – перебил подчиненного начальник. – А вот осмотр места убийства показал намного больше. Господин Кунцевич, – повернулся исправник к титулярному советнику, – разрешите от лица уездного полицейского управления принести вам свои извинения за скоропалительные действия некоторых его чинов, вызванные, впрочем, исключительно служебным рвением. Вы совершенно свободны.
Мечислав Николаевич поклонился, надел котелок, снял с вешалки пальто, перекинул его через руку и направился к двери. Он взялся за ручку, постоял несколько секунд, потом обернулся и спросил:
– Господа, а не могли бы вы мне сказать, как все-таки погибла Наталья Романовна?
– Она застрелилась, – сказал судебный следователь.
– А нельзя ли поинтересоваться, на основании чего вы пришли к такому заключению?
Следователь вскинул на Кунцевича удивленный взгляд:
– А у вас, милостивый государь, есть иное мнение на сей счет? Так мы его с удовольствием выслушаем. А выслушав, решим, не погорячились ли, принеся вам извинения. Вас отпустили, так ступайте, не мешайте людям работать.
Кунцевич вздернул подбородок, хотел сказать что-то резкое, но передумал – ему очень хотелось узнать побольше об обстоятельствах смерти своей мимолетной знакомой.
– Господа, все мы были так взбудоражены случившемся, что позабыли о правилах хорошего тона. Разрешите представиться – титулярный советник Кунцевич, чиновник для поручений столичной сыскной полиции.
© Иван Погонин, 2022
Март 1906 года
«Небывалое в летописи вооруженное нападение произошло вчера, 14-го марта, – ограбление казначея портовой таможни. Катастрофа по грандиозности разрушительных элементов, обстоятельствам и месту действия, безусловно, напоминает нечто феерическое, но с мрачным, трагическим финалом. Вчерашний день в Петербурге только и говорят об этой сенсационной драме. Еще пока судебные и полицейские власти не могут разобраться в происшедшем; по рассказам очевидцев и невольных участников этой драмы она рисуется в следующем виде.
Вчера портовая таможня решила отправить в губернское казначейство денежные ценности, накопившиеся в ее кассах. Денег предназначалось отвезти около 500 000 рублей. Эта громадная сумма состояла из процентных бумаг, кредитных билетов и золотой монеты. Деньги лежали в трех мешках из верблюжьей кожи, именуемых баулами. В одном находилось 4 000 рублей золотом, в другом – 362 000 рублей кредитками. Третий был наполнен процентными бумагами. Ценный багаж поручили отвезти помощнику казначея таможни С.П. Гетману. С ним поехали два счетчика. Деньги везли в наемном экипаже. Карету охраняло восемь жандармов. Около 11 часов карета выехала со двора таможни и направилась с Гутуевского острова на Казначейскую улицу, где на углу Екатерининского канала находится губернское казначейство.
Около половины двенадцатого карета въехала на набережную Екатерининского канала вблизи Фонарного переулка. В обычное время эта часть набережной, находящаяся вблизи людного Вознесенского проспекта, не отличается оживленностью. Фонарный переулок на набережную имеет пешеходный мостик через канал и как бы продолжается Большой Подьяческой улицей. А по набережной в нескольких сотнях саженей высится каменный дом Казанской части. На набережной с левой стороны переулка стоит четырехэтажный дом № 83/18, где имеется в первом этаже недавно открытая пивная лавка кр. Грибкова. Ее окна выходят на переулок и набережную и дают возможность видеть далеко по улице. В нескольких минутах ходьбы от этого места по набережной канала и стоят дома казначейства.
По имеющимся у редакции сведениям, дознанием, производимым чинами Отделения по охранению общественной безопасности и порядка, было установлено следующее:
Вчера в пивную лавку Грибкова около 10 утра пришли ранние гости, их было человек пять – шесть. Они пили пиво, шутили. Несколько молодых людей в это время бесцельно бродили по набережной. Когда карета поравнялась с Фонарным переулком, сидевшие в пивной господа, очевидно, по поданному им сигналу, выскочили на улицу и один из них бросил в карету бомбу. Земля задрожала. Воздух сгустился. Облако дыма окутало карету. Со всех сторон задребезжали разбитые стекла и точно дождем посыпались сверху. Пронесся страшный гул. Из толпы вылетела и взорвалась еще одна бомба. Взрывами убило обеих запряженных в карету лошадей, погиб кучер, у портерной сорвало вывеску, лошади жандармов в ужасе понесли, не обращая внимания на острые шпоры. Господин Гетман и оба счетчика выскочили из кареты и кинулись наутек, по жандармам, которым все-таки удалось остановить лошадей, нападавшие открыли беспрерывный огонь из револьверов особой системы. Пули так и свистели, летели даже через канал, засыпали жандармов, разбивали стекла в домах на левом берегу. Один, другой, третий жандарм свалились с лошадей – они были ранены. Началась обоюдная перестрелка в тумане густого дыма от взорвавшихся снарядов. В домах № 83 и 85 паника, крики женщин, раненых. Общее смятение. И в тоже время около кареты, где лежат три мешка, уже орудует незнакомец.
Он быстро захватывает два баула и бежит с ними по Фонарному переулку. Перестрелка не утихает. Пули так и сыплются в жандармов. Еще двое из них ранены, но те, кто способен держать оружие, стараются отбить карету, а грабители постепенно рассеиваются. Часть их пустилась направо по набережной, двое быстро шмыгнули во двор дома № 81 по Екатерининскому каналу. Вот несколько человек побежали по Фонарному переулку и скрылись. Один бежит по Офицерской, другие на Казанскую улицу, третьи в Максимилиановский переулок. Тревога уже поднята. Грохот выстрелов привлек внимание. Из участков вызваны полицейские. Спешат на место стрелки лейб-гвардии стрелкового батальона, сюда же бегут измайловцы. А по улицам несется крик: «Держи, лови!»
Шайка рассеялась и разбежалась в разные стороны, не пряча, впрочем, револьверов. Началось преследование. Добровольцы-прохожие и главным образом дворники бросились по пятам исчезающих. Полицейские чины, видимо, растерялись, несмотря на свое вооружение. И безоружные дворники бесстрашно бросились на грабителей. Преследование в свою очередь оказалось кровавым и вызвало ряд вооруженных столкновений.
Один из грабителей бежал в Максимилиановский переулок. И неожиданно у него из кармана выпал снаряд вблизи угла Фонарного и Максимилиановского переулков. Последовал третий взрыв, равный по силе первым двум. Незнакомец упал раненый. Здесь же осколки бомбы ранили проходившую прислугу и дворника одного из домов на Фонарном переулке. Они стонали на панели. Всех троих быстро подняли и увезли в больницы. Грабителя отправили под конвоем в тюремную лечебницу. Новая паника охватила публику.
В тоже время по Офицерской улице быстро спешили четыре незнакомца. Случайные свидетели гнались за ними по пятам. Из ворот домов уже выбежали встревоженные дворники. К калитке № 16 по Офицерской улице, где находились два брата, младшие дворники Михаил и Алексей Харлампиевы, кто-то подбежал. «Держите вот этих господ», – крикнули дворникам. Харлампиевы подбежали к ним. Михаил Харлампиев ударил одного из них по голове и свалил с ног. Алексей то же проделал со вторым незнакомцем. Между тем два других незнакомца спешили уже бегом по тротуару. Но у дома № 5 им пересек дорогу подручный этого дома Птицын. Он ринулся на одного из беглецов и сшиб его с ног. В это время на помощь арестованным спешил новый субъект. Он неожиданно открыл огонь по Харлампиевым. Шесть пуль поразили Алексея. Четыре пули врезались в Птицына, был тяжело ранен и Михаил Харлампиев. Постовые городовые, однако, уже выручили дворника. Выстрел в одного из арестованных уложил его насмерть. Солдат стрелкового батальона ударом приклада и штыком пришиб второго, который пытался стрелять. Третий был обезоружен. Проходивший офицер ранил четвертого, которого нещадно била толпа. Его со слабыми признаками жизни увезли в лазарет к стрелкам. Пятый скрылся.
Один из участников шайки быстро бежал по Вознесенскому проспекту. Его преследовали городовые. Незнакомец свернул в Максимилиановский переулок. Здесь на углу у дома № 9 его догнал городовой. Неизвестный обернулся, выстрелил, но промахнулся. Прохожие в ужасе кинулись по сторонам. Улица на мгновение опустела. Часовой стрелкового батальона быстро взял ружье на прицел. Выстрел. Пуля впилась в витрину магазина – типографии Алексеева, помещающейся в полуподвальном этаже дома № 9. Городовой в свою очередь выстрелил. И в тот же момент со стороны Вознесенского проспекта грянул выстрел, который, как говорят, произвел какой-то офицер. Участник шайки свалился весь в крови. Городовой произвел в незнакомца еще выстрел, а затем ударами шашки разрубил ему голову. На Мариинской площади через Синий мост городовые и дворники в этот момент преследовали еще одного человека с револьвером в руках. Высокого роста, молодой, в серой шляпе, он быстро бежал. Но со всех сторон площади его окружило кольцо охраны. Незнакомец вдруг бросил револьвер-браунинг. Он быстро сунул руку в карман. Раздался сухой щелчок. Кровь залила мостовую.
Незнакомец, не вынимая оружия из кармана, произвел себе выстрел в живот вблизи здания Мариинского дворца. Сообщают, что, доставленный в участок, он скончался.
Денежные баулы исчезли, как сообщают, при следующих обстоятельствах. Один из случайных посетителей небезызвестного петербуржцам ресторана «Кина» в Фонарном переулке против Казанской улицы г. Л. рассказывал, что он сидел в ресторане и завтракал. В общем зале одиноко за столиком находилась молоденькая незнакомка. После того, как раздались взрывы и началась перестрелка, в ресторан вбежал молодой человек с двумя мешками в руках. Незнакомка встала, и оба они выбежали вон на улицу. Здесь у подъезда уже ожидал лихой извозчик. Незнакомка вскочила в пролетку, молодой человек передал ей денежные мешки. Лошадь помчалась, унося даму, а молодой незнакомец побежал по Фонарному переулку. Именно он и застрелился у Мариинского дворца.
Общая сумма похищенного исчисляется в 366 000 руб., причем 362 000 руб. кредитными билетами и 4 000 руб. золотом».
Газета «Петербургский листок» № 62 от 15 марта 1906 года.
Муром, апрель 1906 года
Мечислав Николаевич не видел брата лет десять. Нет, они с Казимиром не ссорились, напротив – скучали друг по другу. Казик, у которого была масса свободного времени, писал в Петербург пространные письма, вечно занятый Мешко ограничивался открытками на Рождество и Пасху. Но за последние годы сыщик так и не смог выбраться во Владимирскую губернию, а уездный чиновник – посетить столицу. И вот…
После того как отец умер, Мечислава, Казимира и их младшую сестру Ядвигу взяла на воспитание бабушка. Из-за нехватки денег в высшее учебное заведение смог поступить только младший брат. Но карьеры Казик не сделал – на последнем курсе участвовал в студенческих волнениях, три месяца просидел за это на Шпалерной, после чего получил трехлетний запрет на жительство в столицах. Пришлось Кунцевичу-младшему искать место в провинции. Муромский предводитель дворянства, добрый батюшкин приятель, выхлопотал Казимиру место секретаря уездного сиротского суда. В Муроме младший брат прижился, в столицу возвращаться не стал и вел тихую скучную жизнь провинциального интеллигента-либерала. Он так и не женился, не обзавелся детьми и жил со старухой прислугой и двумя кошками в собственном доме на окраине города. О том, что заболел чахоткой, никому из родных не сообщал…
Сестра от наследства отказалась, заявив, что хлопоты по его оформлению обойдутся дороже, чем стоит дом. Мечислав Николаевич подал заявление мировому, обождал полгода и 16 апреля 1906 года, в половине девятого вечера, сел на нижегородский пассажирский поезд. Сутки спустя он очутился в городе, который во всех анкетах указывал как место рождения.
Кунцевичу повезло – в кассе что-то напутали и во второй класс продали плацкарт больше, чем было мест, поэтому обер-кондуктор разместил его безо всякой доплаты в полупустом синем вагоне. В Москве в его отделение зашла дама лет двадцати пяти, путешествующая в полном одиночестве. Она села напротив и с интересом скользнула по сыщику глазами такого изумительно зеленого цвета, что титулярный советник инстинктивно втянул живот и поправил и так идеально повязанный галстук. Когда кондуктор проверял билеты, Мечислав Николаевич узнал, что барыня тоже едет в Муром. Разговорились, познакомились. Наталья Романовна представилась муромской помещицей. Она ехала в свое имение, где намеревалась пробыть все лето.
В гостиницу с вокзала поехали на одном извозчике. Помещица заняла «генеральский» номер ценой в три рубля во втором этаже, чиновник – полуторарублевый в первом. Едва Кунцевич успел умыться и переодеться, как услышал осторожный стук в дверь. На пороге стояла давешняя попутчица.
– Я прошу меня простить, Мечислав Николаевич, но у меня будет к вам огромная просьба. Не могли бы вы сопроводить меня в ресторан? Я не хочу ужинать в номере, а выйти мне абсолютно не с кем, – просительница посмотрела на чиновника своими изумрудно-зелеными глазами, и он немедленно согласился:
– Почту за честь, мадам.
Вечер пролетел как один миг. Титулярный советник был в ударе – он остроумно шутил, блистал прекрасными манерами, был щедр и весел. Результат не заставил себя ждать:
– Как только все угомонятся, прошу ко мне, – прошептала Наталья Романовна, протягивая в дверях своего номера руку для поцелуя…
На улице запели первые петухи, и Кунцевич понял, что пора идти восвояси. Он спустил ноги с кровати и, стараясь не шуметь, стал шарить по полу, ища предметы гардероба.
– Жду тебя к двум часам, сходим куда-нибудь пообедать, – тихо сказала помещица.
– Всенепременно, всенепременно. Ты когда в имение?
– Не знаю. Я вчера справилась – дороги до сих пор ужасны. Подожду, пока высохнут. Да и горничную надо нанять. Есть тут контора по найму, не знаешь?
– Понятия не имею. Кстати, а почему ты без прислуги едешь?
– Я ее рассчитала перед самым отъездом за нерадение. Все, я спать хочу, прощай. Прощай до обеда.
Проснулся Мечислав Николаевич от сильного стука в дверь. Он сунул ноги в туфли, набросил на плечи халат и повернул ключ в замке. Дверь распахнулась, едва не ударив титулярного советника по лбу, и в номер вломилась целая толпа, возглавлял которую представительный мужчина лет сорока в полицейской форме с петлицами пристава и погонами коллежского секретаря.
– Господин Кунцевич? – громогласно поинтересовался полициант.
– Да, – растерянно согласился титулярный советник.
– Городской пристав Трубецкой. Вынужден вам сообщить, что вы арестованы по подозрению в убийстве вдовы отставного гвардии корнета госпожи Кошельковой. Прошу следовать за мной.
Мечислав Николаевич опешил:
– Кошельковой? Позвольте, я не имею чести…
– Ну не надо, не надо отрицать очевидных фактов. Вас половина города вчера видела вместе.
– Боже мой! Вы про Наталью Романовну? Она убита? Не может быть!
– Собирайтесь, милостивый государь, а пока вы собираетесь, мы проведем в вашем номере обыск.
– Да, но мне надобно переодеться. Не могли бы вы выйти?
– Ни в коем случае. Извольте пройти за ширму.
– Удалите хотя бы ваших спутников. Я на вас не нападу.
Пристав окинул взглядом фигуру собеседника и усмехнулся.
– Господа! – обратился он к пришедшим вместе с ним людям, – потрудитесь обождать нас в коридоре.
– Итак, вы утверждаете, что когда ушли от госпожи Кошельковой, она находилась в добром здравии?
– Утверждаю.
– А как же в ее прекрасной головке появилась дырка от пули?
– Понятия не имею.
– Значит, убили ее не вы?
– Нет, не я. Зачем мне ее убивать?
– Ну, причины могут быть самые разные – ссора, ревность, корысть…
– Да я только вчера с ней познакомился, какая ревность, какая корысть?! У нее что, что-то пропало?
Пристав на вопрос не ответил, а задал вопрос сам:
– Вы к нам зачем пожаловали?
– Наследство оформлять. Брат у меня умер, Казимир Николаевич Кунцевич. Вы же наверняка его знали.
– Знавал, знавал вашего братца. Доставил он мне хлопот.
– Это каких же?
– А то вы не знаете! Братец ваш первым красным заводилой в городе был. Во всех сборищах, во всех манифестациях – в первом ряду. Эх, были бы нонче другие времена, давно бы он у меня уехал соболей пасти.
– Больше он вас не обеспокоит.
Пристав промолчал, потом спросил:
– Значит, наследство. Велико ли оно?
– Дом с мезонином и два осминника земли с садом.
– Неплохо. А позвольте вас спросить, почему вы на гостиницу потратились, а не в унаследованном доме остановились?
– Я, знаете ли, привык жить с определенным комфортом. А дом стоит несколько месяцев нетопленным, прислуги там нет, ну не стану же я сам печку топить и завтрак себе готовить?
– Понятно-с. И что с домом собираетесь делать – продавать или сами жить станете?
– Хотел продать.
– А может быть…
Кунцевич так и не узнал, что ему хотел предложить пристав, так как дверь открылась и в кабинет стремительно вошли два человека – седовласый, пожилой, грузный мужчина в форме исправника и судейский чиновник лет тридцати пяти, в очках в золотой оправе.
Пристав вскочил.
– Ну, как продвигается дознание, Василий Николаевич? – обратился к нему исправник. – Надеюсь, вам уже удалось довести господина Кунцевича до сознания?
– Никак нет-с, – с сожалением в голосе ответил Трубецкой.
– Очень хорошо.
– Не совсем вас понимаю, ваше высокоблагородие! Чего же здесь хорошего?
– А того, – вступил в разговор судейский, – что, как мы с Владимиром Силовичем выяснили, никакого преступления и не было. Вдова сама себя жизни лишила.
– Отчего же вы так решили, Андрей Сергеевич? – с ухмылкой поинтересовался пристав.
– А оттого, Василий Николаевич, – ответил вместо судейского исправник, – что надобно начальство слушаться, а не шашкой махать. Говорил я вам, чтобы вы не спешили?
– Я и не спешил. Опрос свидетелей показал…
– Опрос показал только то, что мадам Кошелькова провела ночь не одна, – перебил подчиненного начальник. – А вот осмотр места убийства показал намного больше. Господин Кунцевич, – повернулся исправник к титулярному советнику, – разрешите от лица уездного полицейского управления принести вам свои извинения за скоропалительные действия некоторых его чинов, вызванные, впрочем, исключительно служебным рвением. Вы совершенно свободны.
Мечислав Николаевич поклонился, надел котелок, снял с вешалки пальто, перекинул его через руку и направился к двери. Он взялся за ручку, постоял несколько секунд, потом обернулся и спросил:
– Господа, а не могли бы вы мне сказать, как все-таки погибла Наталья Романовна?
– Она застрелилась, – сказал судебный следователь.
– А нельзя ли поинтересоваться, на основании чего вы пришли к такому заключению?
Следователь вскинул на Кунцевича удивленный взгляд:
– А у вас, милостивый государь, есть иное мнение на сей счет? Так мы его с удовольствием выслушаем. А выслушав, решим, не погорячились ли, принеся вам извинения. Вас отпустили, так ступайте, не мешайте людям работать.
Кунцевич вздернул подбородок, хотел сказать что-то резкое, но передумал – ему очень хотелось узнать побольше об обстоятельствах смерти своей мимолетной знакомой.
– Господа, все мы были так взбудоражены случившемся, что позабыли о правилах хорошего тона. Разрешите представиться – титулярный советник Кунцевич, чиновник для поручений столичной сыскной полиции.
