Читать фрагменты других книг
Страницаиз11
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это будут увлекательные эмоциональные качели.
Вы готовы?
Дорогие читатели, перед тем как вы погрузитесь в историю Джона и Адалин, хочу предупредить вас, что эта дилогия отличается от других книг цикла. Повествование здесь неспешное, как и развитие событий. Здесь нет стремительной динамики сюжета.
История наполнена драмой, личностными переживаниями и тяжёлыми психологическими травмами главной героини после пережитого насилия. Поэтому прошу вас читать дальше с осторожностью.
Дилогия «Искушая судьбу» и «Искушая любовь» самостоятельна от других книг цикла, и её можно читать отдельно, однако для целостности восприятия истории я советую вам познакомиться с историей брата Адалин – Артёма Князева: «Танец с дьяволом» и «Танец с дьяволом. Расплата».
Надеюсь, история этих непростых ребят найдёт отклик в вашем сердце. Приятного прочтения!
Billie Eilish – Wildflower
Imagine Dragons – Believer
NF – Got You on My Mind
The Adresov – Расцветай
James Arthur – You
Руки Вверх! & LYRIQ – Я тебя не отдам никому
Chris Grey – Wrong
Akmal’ – Ты мне покажи
Mona Songz – Сағынам
— Нас могут увидеть, — пытаюсь оттолкнуть мужчину, уперевшись рукой в твёрдый пресс.
— Мы одни, Делла, — звучит настойчивый голос над ухом, но я максимально уворачиваюсь, желая избежать тесного прикосновения к коже.
Я стою, зажатая между кофейным аппаратом и стеной, оказавшись подловленной за отлыниванием от рабочих обязанностей.
— Ты хочешь, чтобы меня уволили? — произношу немного нервозно, действительно боясь за не особо успешную карьеру и репутацию.
— Заберу тебя в своё отделение, — хмыкает Алекс, двумя пальцами поднимая мой подбородок.
— Я не хочу слышать сплетни и язвительный шёпот за спиной, понимаешь? — стараюсь донести свою мысль, продолжая отстранять его от себя.
— Хорошо, я понял. Понял, — громко выдохнув, парень отпускает, поднимая ладони вверх в сдающемся жесте, и отступает назад. — Ты права. Это неправильно. Нужно соблюдать этику в стенах больницы.
Чувство вины тут же пускает жар по телу. Какая же я сука. Он ко мне со всей душой, а я носом ворочаю. Будь я на месте Алекса, то давно бы сама себя уже послала на три весёлых буквы.
— Предлагаю поужинать у меня, — сразу же нахожусь, испытывая угрызения совести. — Приготовлю что захочешь. А можем пожарить стейки на заднем дворе. Как тебе?
— Не получится, детка, — покачав головой, доктор Алекс Харрис упирается рукой в стену, снова наклоняясь ближе. — Я сегодня в ночную смену на дежурстве.
— Жаль... — поджав губы, стараюсь не подавать виду, что рада возможности провести вечер в одиночестве. В последнее время Харрис как с цепи сорвался. Хочет проводить вместе двадцать четыре часа в сутки. — Тогда с меня вкусный завтрак?
— Нет, давай посидим где-нибудь на свежем воздухе. Ты у меня такая бледная – из-за нехватки солнца.
Проходящая мимо медсестра из терапевтического отделения бросает многозначительный взгляд.
— Все и так уже догадываются, да? — поджав губы, сверлю удаляющуюся спину брюнетки.
— Раньше тебя не особо волновало чужое мнение на наш счёт. Что изменилось сейчас? — в тоне Алекса слышится плохо скрываемый укор. — Стесняешься меня?
— Нет! — выпаливаю резче положенного, а затем понуро опускаю плечи. Сделав мелкий шаг навстречу, беру своей маленькой – его большую ладошку. — Конечно, нет, глупенький. Просто ты – доктор, а я всего-навсего акушерка. Боюсь, в их глазах я не ровня для тебя.
Полная чушь. Я внушила этот бред нам обоим, каждый раз о нём напоминая и закрепляя легенду. В глубине души – плевать я хотела на чужое мнение и пересуды.
А вот в истинной причине отстранённости на людях – вслух не скажу никогда. Даже если будут пытать и убивать. И себе признаться тоже не могу...
— У отца день рождения в эту субботу, — начинает он издалека, и я заранее догадываюсь, о чём дальше пойдёт речь. — Думаю, это отличный повод познакомить семью со своей любимой женщиной.
— Я... эм... А не рановато ли? — нервный смешок вырывается совсем не вовремя. Мой тон – нервозный и неуместно кокетливый. — Всё-таки «любимая женщина» – это ещё не невеста. А вдруг ты... найдёшь кого-то получше?
Умолкнув, нестерпимо хочется ударить себя по лбу. Несколько раз прокрутив в голове сказанное, я осознаю, как это звучит для Алекса.
Господи, надеюсь, он не воспримет это как намёк на предложение руки и сердца?
— Я совсем не то имела в виду, — выдохнув, произношу уже гораздо спокойнее.
Мягко улыбнувшись, Алекс приобнимает меня за талию.
— Испугалась знакомства с моей семьёй? — понимающе спрашивает он. — Волноваться – это нормально, детка.
— Вдруг я им не понравлюсь? — закусив губу, справляюсь с волной мелких мурашек, пробежавших по телу.
— Они будут в восторге, — убеждает, а мне остаётся только позавидовать этой тотальной уверенности. — Тем более, я им много рассказывал о тебе. Заочно вы уже знакомы.
Неловко поправив хвост, разглаживаю невидимые складки на медицинской форме и потупляю взгляд. С одной стороны, я понимаю, что рано или поздно эта встреча бы произошла. У нас ведь всё серьёзно, да?
Ответить Алексу согласием или отказом не даёт поднявшийся шум голосов и крики.
Оттеснив парня, заглядываю за его широкую спину и вижу, как на этаж выкатывают из лифта каталку с лежащей на ней молодой женщиной. Из головы сразу же вылетают все личные проблемы. Слегка сжав на прощание мужскую руку, иду навстречу коллегам.
— Что у нас? — спрашиваю, подбегая к каталке.
— Тридцать восемь недель, первые роды, — отчеканивает парамедик, перекрикивая шум. — Давление скачет, пульс нестабильный. Сердцебиение плода падает. Возможно, отслойка плаценты.
От услышанного внутри всё сжимается. Несмотря на то, что я вижу и принимаю участие в появлении новой жизни ежедневно, каждый раз дыхание всё равно перехватывает.
— Будем кесарить, — решает дежурный врач, подоспевший к нам в коридоре.
Из-за принятого решения мы резко разворачиваем каталку около родильного зала и несёмся по коридору в сторону операционной. Одна из медсестёр уже держит в руке баллон с кислородом. Кто-то кричит в рацию:
— Экстренное кесарево! Готовьте вторую операционную!
Я бегу рядом, придерживая капельницу. Смотря на пациентку, сердце сжимается от её бледного, как простыня, лица. Пухлые губы будущей матери подрагивают, но она даже не кричит – и это пугает сильнее всего.
Двойные двери распахиваются, и мы влетаем в операционную. В одно движение я скидываю халат и натягиваю перчатки, закрывая лицо маской.
— На счёт три, — командует кто-то, и мы перекладываем женщину на хирургический стол. Простыня на ней тут же меняется на стерильную, открывая живот и нижнюю часть грудной клетки.
— Сердце плода почти не прослушивается, — говорю я, глядя на ленту КТГ, когда мы крепим датчики. — Нужно поторопиться.
Времени ставить эпидуральную анестезию нет, поэтому анестезиолог готовит наркоз. Одна из медсестёр тем временем обрабатывает живот роженицы антисептиком – широкими, быстрыми мазками.
— Скальпель. Разрез по средней линии.
Разрез, второй, третий. В воздухе витает характерный запах металла, крови и стерильных материалов.
Пока каждый занят своим делом, я перемещаюсь к голове пациентки. Мониторы рядом пищат, указывая на работающее сердце женщины с перебоями.
Напряжённая атмосфера вокруг давит. Я столько лет в медицине, но стать холодной и не сопереживающей так и не смогла. Для меня по-прежнему каждая роженица и малыш – как первые.
Это волнение и ощущение того, что ты ответственен за целых две жизни – непередаваемо.
Разве душа может потемнеть, если ты помогаешь появиться на свет крохе? А что может быть лучше и вкуснее молочного запаха младенца? Счастливых глаз матери при виде своего малыша?
— Головка пошла, — слегка нервозно говорит хирург. — Щипцы.
Младенца извлекают быстро. Маленькая синюшная девочка не издаёт ни крика, ни вздоха. Медсестра перерезает пуповину, а я сразу же тянусь за амбу-маской для искусственной вентиляции лёгких. Стоящая рядом реанимационная медсестра, как всегда, на подхвате. Мы с ней хорошо сработаны и обычно читаем мысли друг друга заранее, предугадывая следующие действия.
Хирурги продолжают зашивать мать, а мы изо всех сил боремся за жизнь ребёнка: укладываем её на подогреваемый столик и начинаем компрессии грудной клетки, продувая лёгкие через специальную маску вручную.
Но сердце малышки не запускается. Никакой реакции. Только тишина и мерный писк аппаратуры.
Минуты тянутся, как вечность…
— Нет сердцебиения. Асистолия, — констатирует неонатолог (прим. автора: врач-педиатр, специализирующийся на уходе за новорождёнными детьми), глядя на монитор.
— Продолжаем, — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы.
Внутри меня нарастает отчаяние: новорождённой не помогает ни адреналин, ни интубация вместо ручной вентиляции лёгких. Грудная клетка девочки поднимается и опадает, как будто она жива. Но сердцебиения – нет.
— Достаточно, — наконец, тихо произносит неонатолог.
По ощущениям, в палате замирает всё.
— Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две.
«Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две».
Я молча выпрямляюсь, как натянутая струна. На моих руках умер ребёнок, едва ли успевший родиться. Эта девочка не увидит своих родителей и никогда не вырастет.
Её душа вернулась обратно туда, откуда пришла...
Мы не смогли её спасти.
Я не смогла!..
Лежащая на операционном столе мать ещё не знает, какое горе случилось в их семье. Всю свою жизнь она будет винить нас в том, что мы не смогли спасти её ребёнка.
Но мы пытались... Пытались...
Дальнейшая работа идёт по инерции и в гнетущей тишине. Анестезиолог контролирует давление матери, хирург зашивает её послойно. Я убираю инструменты, меняю простыни, отмываю лотки от крови. Всё – на автомате и машинально. Стараюсь не думать. Отключить голову и просто выполнять работу без единой эмоции.
Через полчаса операция заканчивается, я помогаю перевести мать в реанимацию, контролирую показатели, проверяю обезбол и сопровождаю её с анестезиологом. После этого с женщиной остаются другие девчонки-медсёстры: они начнут капать препараты, наблюдать за дыханием и следить, как она выходит из наркоза.
А я, вернувшись в операционную, оформляю документацию и заполняю протокол по неонатальной смертности. Когда вся работа проделана, спрятавшись в туалете, снимаю окровавленный халат, маску и перчатки.
Склонившись над раковиной, я остервенело мою руки, стирая невидимую грязь. Тру ладони до боли, стараясь не смотреть в висящее напротив зеркало.
Не хочу видеть свои глаза. И тщательно подавляемые слёзы тоже. Внутри клокочет обида на несправедливость этого мира.
Медики – не боги, они не всемогущие. Но всё же...
Вряд ли я перестану корить себя за каждую ушедшую душу.
— Ты в порядке? — спрашивает неожиданно вошедшая коллега, и я вздрагиваю, поняв, что не заперла дверь.
— Делла, ты выложилась по полной. Не вини себя, — мягко успокаивает она, понимая, как тяжело пережить смену, когда теряешь ещё не начавшуюся жизнь.
— Всё нормально, — кивнув, выключаю кран с водой и отхожу в сторону. Сейчас не до эмоций, мне необходимо закончить смену. — Спасибо, Мэл.
«Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две» — слова без конца продолжают воспроизводиться эхом в голове, как бы я ни старалась их прогнать.
Всех, кто принимал участие в тяжёлых родах, собирают в комнате отдыха на короткое собрание. Нас подбадривают, говорят шаблонное: «Вы сделали всё, что было в ваших силах». И, как всегда, сообщают, что штатный психолог доступен по внутреннему номеру, если кому-то потребуется помощь.
Не знаю, каким образом я ещё не свихнулась после подобных дней. Ведь каждая мать или ребёнок, которых мы не сумели спасти, откладываются огромными рубцами на сердце.
Из-за длительного перерыва мне было ужасно сложно влиться обратно в коллектив и рабочий график, но иного выхода не было. Я сама решила вернуться.
Оставить Джона и прожитые месяцы на Аляске вместе с ним. Поэтому стиснув зубы – улыбаемся и пашем.
Задумывалась ли я о том, каким чередом пошла бы моя жизнь, прими я предложение Грея? Как жила и чем занималась, если бы не сбежала тогда на рассвете?
Первый месяц я размышляла об этом каждую грёбаную минуту. А потом поняла: нет смысла фантазировать о том, чего никогда не случится.
Выбор сделан, и обратного пути нет.
С тех пор утекло много времени. Даже больше, чем я провела в отцовском доме, вдали от цивилизации. Иногда кажется, что всё это приснилось. Оказалось плодом бурной фантазии – и ничего из этого не происходило.
Я не спасала из комы друга брата. Не проводила рядом с ним дни и ночи, вытаскивая с того света. Не выхаживала, не купала и не кормила.
Не слушала колкие высказывания и не терпела гнусный характер, когда он очнулся.
Не испытывала ранее неизведанных, трепетных чувств в груди и бабочек в животе.
Не хотела быть с кем-то настолько, чтобы пустить его в душу и сердце.
Не бросила его, трусливо сбежав...
Переодевшись в светлые джинсы и тонкую розовую футболку в комнате для персонала, распускаю лохматый хвост. Как попало причесавшись, собираю его заново, предварительно попшикав жирные корни сухим шампунем. Не хочется по пути домой пугать прохожих отвратительным внешним видом, поэтому ко всему прочему замазываю синяки под глазами плотным консилером.
Складываю грязную медицинскую форму в специальный мешочек, на выходе из отделения и заношу его в бельевую, бросив в контейнер, который передадут в прачечную.
На этом моя смена заканчивается, и я, не дожидаясь лифта, спускаюсь по лестнице на первый этаж.
Голова раскалывается после тяжёлого дня. Единственное, чего мне хочется, – это тишины и спокойствия в своей маленькой уютной квартирке. Проскакивает даже грешная мысль: хорошо хоть у Алекса ночная смена, и не нужно будет готовить обещанный ужин.
На первом этаже в холле, по обыкновению, стоит гомон. Медицинский персонал, пациенты, посетители около ресепшена – все разговаривают, смешиваясь в единый гул голосов.
Заметив на футболке пятно, я пытаюсь оттереть его ногтем, продолжая неуклюже шагать. Это и становится причиной столкновения с кем-то из посетителей.
— Простите, пожалуйста! — слегка взвизгнув от неожиданности, отскакиваю назад.
— Это вы меня извините, отвлеклась на вывеску, — добродушно улыбается женщина лет пятидесяти. Поправив очки на носу, она кивает и уходит в противоположную сторону.
А вот я продолжить путь уже не в состоянии. Подняв голову, мой взгляд цепляется за высокую мужскую фигуру.
Сердце пропускает волнительный удар при виде широких плеч и знакомой стрижки, слегка волнистых волос. Мужчина стоит ко мне спиной, разговаривая по телефону, но эта характерная жестикуляция руками…
Всё тело мгновенно бросает в жар. Сжав дрожащие ладони в кулаки, я тяжело дышу, разглядывая его. В ушах – гул. Мучительно долгие секунды я не могу понять, что мне делать дальше.
Бежать прочь? Или подойти?
Весь мир и проблемы меркнут на фоне мысли: он приехал.
Зачем? Что он здесь делает? С какой целью объявился спустя столько месяцев?
Сквозь туман в голове я делаю нетвёрдый шаг. Следом – ещё один и ещё, пока не перехожу на полубег, лавируя между незнакомыми людьми.
Мне хочется крикнуть родное имя. Позвать, заставить обернуться и посмотреть на меня. Ощутить на себе этот взгляд голубых глаз, пускающих мурашки по коже.
Я не знаю, о чём мы будем говорить, но внутри – ни капли волнения. С этим человеком комфортно даже молчать.
С бешено разгоняющимся по крови адреналином, воодушевлённая и одновременно напуганная происходящим, я практически подлетаю к стоящему спиной.
Когда между нами остаётся буквально несколько шагов, мужчина оборачивается – видимо, увидев меня в отражении стекла, около которого стоял.
А я торможу, словно вкопанная, подавив волну негодования.
— Вы в порядке, мисс?.. — звучит нескрываемое удивление в грубом голосе. Выгнув густую бровь, парень оглядывает меня с головы до ног.
— Я... Кажется, обозналась, — тяжело сглотнув, мямлю, сконфуженная этим актом позора. — Прошу прощения...
Больше ничего не добавляя, я отшагиваю назад, а затем разворачиваюсь и с позором пулей вылетаю из здания.
Не он.
Это не он.
Не Джон...
Всё внутри сжимается от тупой боли. Я едва сдерживаюсь, чтобы не схватиться за грудь – как будто кто-то кулаком в неё ударил, выбив весь воздух.
Он не придёт, Делла.
Не назовёт тебя Адой и Красивой. Всё в прошлом, — шепчет раздавленная часть души, еле сдерживая слёзы.
Я его не жду! — шиплю во внутреннем диалоге, стиснув зубы.
Не жду.
Я. Тебя. Не. Жду!
Именно поэтому ты ищешь его лицо в прохожих, Адалин?
Вздрагиваешь от каждого звонка в дверь?
Покрываешься мурашками, увидев похожую фигуру в толпе?
Без конца гуглишь Джона Грея, но, кроме старых новостей о его смерти, расстраиваешься, не находя ничего нового?
Поэтому сейчас позорно бежала навстречу незнакомцу, подумав, что это он?
Дорога до дома пролетает незаметно. Я сама не понимаю, как преодолеваю несколько кварталов – не попав под колёса машины или не провалившись в открытый колодец.
Всю дорогу я не могу думать ни о чём, кроме наглого мафиози, который уже полгода отказывается вылезать из головы.
Оказавшись в подъезде, взлетаю по лестнице на второй этаж, игнорируя хроническую боль в бедре. Войдя в квартиру, наглухо запираю дверь на замок и, прижавшись к ней спиной, опускаюсь на пол, устав сдерживать рвущиеся наружу рыдания.
