Страницаиз6
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Charlotte Bronte
Villette
© Долженкова О., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Моя крестная жила в красивом доме в старинном и опрятном городке Бреттон. Семья ее мужа, чьи корни прорастали в местной земле на целые поколения, носила созвучную названию своего города фамилию – Бреттоны из Бреттона, – может, благодаря совпадению, а может, благодаря заслугам перед родиной какого-либо дальнего предка, но это мне неизвестно.
В юности я навещала Бреттон дважды в год, и поездки всегда доставляли радость. Особенно по нраву мне был дом с его обитателями. Тихие, просторные, со вкусом обставленные комнаты, высокие прозрачные окна, балкон над древней улочкой, словно не ведавшей других дней, кроме воскресенья, – вокруг царил покой, мостовая сохраняла чистоту, – и все это я находила весьма приятным.
Единственный ребенок в доме нередко пользуется безраздельным вниманием взрослых, и мне его досталось вдоволь от миссис Бреттон; она овдовела задолго до нашей первой встречи, потеряв мужа-доктора будучи еще молодой красавицей, и растила единственного сына.
Я помню ее уже довольно зрелой, но сохранившей красоту высокой, статной женщиной, на щеках которой, не по-английски смуглых, неизменно цвел здоровый румянец, а в прекрасных, веселых черных глазах горела жизнь. Люди часто досадовали, что ее краски не унаследовал сын; он родился голубоглазым, при этом его взгляд с детства отличался пронзительностью; а вот для его длинных волос друзья слов подобрать не могли, и лишь когда на голову мальчика падали лучи солнца, ее нарекали золотой. Зато от матери ему достались черты лица, ровные зубы и стать (вернее, обещание таковой, поскольку ребенок еще рос), но, самое главное, безупречное здоровье и нрав такого свойства, чья ценность была выше любого состояния.
Осень ** года я провела в Бреттоне; крестная лично увезла меня из дома родственников, кому ранее вверили заботу обо мне. Полагаю, уже тогда она ясно осознавала надвигающиеся события, о которых сама я почти не догадывалась. Хотя смутное ощущение, что нечто все же грядет, вызывало у меня неукротимую тоску, и поэтому я охотно согласилась сменить обстановку.
Рядом с крестной время текло подобно воде, но не резво, как горный родник, а покойно, как величавая река через равнину. В гостях у нее я ощущала себя словно Христианин и Уповающий, идущие вдоль реки, «по обеим сторонам которой лежали луга с полевыми лилиями, цветущими и не увядающими круглый год».
Я не была избалована новизной, и не часто в моей жизни случались волнующие события, но безмятежность была мне столь по душе, а яркие впечатления интересовали столь мало, что в любом происшествии я видела лишь ненужную суету.
Однажды пришло письмо, чье содержание встревожило и потрясло миссис Бреттон. Сначала я решила, что его отправили из дома, и содрогнулась от мысли о дурных вестях, однако обо мне и словом не обмолвились, и грозовая туча будто миновала.
На следующий день, вернувшись после долгой прогулки в свою комнату, я вдруг обнаружила перемену. Теперь в углу напротив моей постели стояла кроватка с белым пологом, а к комоду из красного дерева присоединился еще один, поменьше, из палисандра. Я замерла и, оглядев спальню, спросила себя: «Зачем принесли эти вещи?» Ответ был очевиден: «Здесь остановится еще одна гостья, ее пригласила миссис Бреттон».
Спустившись к обеду, я получила ответ на свой вопрос. Мне сообщили, что моей соседкой станет дочь старого друга и дальнего родственника покойного доктора Бреттона. Дитя недавно лишилось матери, впрочем, посчитала нужным добавить миссис Бреттон, утрата не столь серьезна, какой могла показаться. Миссис Хоум (видимо, так звали мать девочки), была весьма миловидной, но беспечной и недалекой женщиной, она пренебрегала материнским долгом, разочаровывала и печалила мужа. Их союз показал себя непрочным, и супруги расстались полюбовно, не представая перед судом. Немного погодя жена, перетанцевав на балу, простудилась, слегла с лихорадкой и после непродолжительной болезни скончалась. Ее мужа, человека чувствительного склада, потрясенного неожиданным известием, похоже, было трудно убедить в том, что это не его излишняя строгость, выражавшаяся в недостатке терпения и мягкости, подтолкнули жену к ранней кончине. Он пребывал во власти мрачных раздумий до тех пор, пока доктора, озабоченные его душевным состоянием, не настояли на том, чтобы он поехал в путешествие, дабы поправить здоровье. Миссис Бреттон тем временем предложила приютить его дочь.
– И я надеюсь, – заключила крестная, – дитя не последует примеру матери, легкомысленной кокетки, на ком, дав слабину, женятся даже рассудительные мужчины. А мистер Хоум, – добавила она, – по-своему мужчина рассудительный, пусть и непрактичный: увлечен наукой и целыми днями проводит опыты в лаборатории, – чего порхающая жена совсем не понимала и не принимала. Но, по правде сказать, и мне, – призналась крестная, – такие занятия были бы не по душе.
Еще она мне рассказала, что, по словам покойного мистера Бреттона, его друг унаследовал страсть к науке от ученого дядюшки по матери-француженке, а шотландцем сам был лишь по отцу. У мистера Хоума и теперь оставалась родня во Франции, среди которой были те, кто ставит «де» перед фамилией и считается знатью.
В девять вечера того же дня слугу послали встречать дилижанс с нашей маленькой гостьей. Мы с миссис Бреттон вдвоем ждали ее в гостиной, Джон Грэм Бреттон отправился в тот день за город с визитом к однокашнику. Крестная коротала время за свежей газетой, а я шила. Вечер выдался ненастным: по окнам хлестал дождь, и все не смолкал злой ветер.
– Бедное дитя! – то и дело восклицала миссис Бреттон. – Путешествовать в такую непогоду! Надеюсь, она скоро приедет.
Около десяти часов зазвенел дверной колокольчик, это вернулся Уоррен. Стоило двери открыться, я сразу выскочила в переднюю, куда уже внесли дорожный сундук и коробки. Рядом с багажом стояла девушка, очевидно, няня, а у подножия лестницы – Уоррен с тюком из шалей в руках.
– Это и есть наша гостья? – спросила я.
– Да, мисс.
Я хотела посмотреть на лицо девочки и отвернула шаль, но та быстро уткнулась в плечо Уоррена.
– Поставьте меня, пожалуйста, на пол, – раздался тонкий голосок, когда Уоррен зашел в гостиную. – И уберите шаль. – С этими словами из-под накидки показались крохотные пальчики и вытащили булавку.
Гостья с какой-то брезгливой поспешностью стряхнула с себя громоздкую накидку и довольно лихо принялась ее складывать, но шаль была слишком тяжела и объемна и маленькие ручки не могли с ней справиться.
– Будьте добры, отдайте Харриет, – последовало указание. – Пусть она уберет.
Гостья тут же повернулась, ее взгляд остановился на миссис Бреттон.
– Подойди, милая, – сказала крестная. – Ты, должно быть, продрогла. Подойди, погрейся у огня.
Девочка последовала ее совету. Без накидки она выглядела совсем миниатюрной; у нее оказалась изящная, вполне сформировавшаяся фигурка, и вся она была какая-то тонкая и звонкая. Сидя на коленях крестной, она напоминала куклу, и нежная, гладкая шея в обрамлении шелковистых локонов лишь усиливала это впечатление.
Миссис Бреттон умильно ворковала, растирая ручки и ножки гостьи, и та, хотя поначалу лишь с грустью разглядывала крестную, вскоре ей улыбнулась. Миссис Бреттон, которая редко проявляла ласку даже к горячо любимому сыну (скорее наоборот), на улыбку девочки вдруг ответила поцелуем и спросила:
– Как же тебя зовут, милое дитя?
– Мисси.
– А еще как?
– Полли, папа зовет меня Полли.
– А Полли не хочет со мной пожить?
– Только недолго. Пока папа не вернется. Он уехал. – Девочка выразительно замотала головой.
– Он скоро приедет за Полли или кого-то за ней пошлет.
– Правда, мэм? Вы уверены?
– Ну, конечно.
– А вот Харриет говорит по-другому, она говорит, что папа еще долго не вернется. Он болен. – К глазам ребенка подступили слезы. Высвободив свою ручонку, за которую ее держала миссис Бреттон, она попыталась слезть с ее коленей и, поняв, что ее не отпускают, попросила: – Можно я пойду, пожалуйста. Я посижу на скамейке.
Ей разрешили спуститься на пол, и, взяв скамеечку для ног, девочка села на нее, спрятавшись в темном углу. Миссис Бреттон, известная крутым нравом и даже излишней категоричностью в серьезных делах, к мелочам нередко относилась снисходительно и потому дала ребенку возможность поступать согласно ее желанию. Она сказала мне:
– Не обращай пока на нее внимания.
Но я не могла не обращать внимания на нашу гостью: я видела, как Полли поставила локотки себе на колени; я заметила, как она достала платочек из кармашка юбки, а затем услышала, как она плачет. Другие дети, чувствуя горе или ощущая боль, не постеснялись бы рыдать во весь голос, но эта девочка плакала украдкой, и лишь редкие бесшумные всхлипы выдавали ее состояние. Миссис Бреттон вообще ничего не услышала, что было на тот момент неплохо. Вскоре из угла раздалось требовательное:
– Позовите Харриет!
Я дернула за шнур, зазвенел колокольчик, и пришла няня.
– Харриет, мне пора в постель, – промолвила маленькая госпожа. – Спроси, где я буду спать.
Харриет ответила, что все уже разузнала.
– Ты будешь спать со мной?
– Нет, Мисси, – откликнулась няня, – вы будете в комнате с этой молодой барышней. – Она указала на меня.
Мисси осталась на скамеечке, но я заметила, что она нашла меня взглядом. Несколько минут она молча меня разглядывала, а потом вышла из своего угла.
– Спокойной ночи, мэм, – пожелала она миссис Бреттон. Мимо меня она прошла, не сказав ни слова.
– Спокойной ночи, Полли, – обратилась к ней я.
– Не нужно сейчас говорить «спокойной ночи», ведь мы спим в одной комнате, – ответила она и покинула гостиную.
Мы услышали, как в передней Харриет предлагает отнести девочку наверх. И вновь последовал ответ «не нужно, не нужно», а следом до нас донесся звук ее крохотных шагов, пока она устало поднималась по лестнице.
Войдя через час в спальню, я увидела, что Полли еще не спит. Она сидела в постели, подложив подушки под спину, и чинно держала руки перед собой, совсем не похожая на ребенка. Я не стала с ней разговаривать, но, когда пришла пора гасить свет, посоветовала ей лечь.
– Чуть позже, – был ее ответ.
– Но, Мисси, ты простынешь.
Со стула подле кровати она взяла одну из своих вещичек и накинула на плечи. Пусть делает, что хочет. Прислушиваясь в темноте, я поняла, что она все еще плачет: тихо, стараясь себя не выдать.
Проснувшись на рассвете, я услышала плеск воды. Надо же! Девочка уже встала, залезла на табурет у умывальника и с большим трудом усердно наклоняла кувшин (слишком для нее тяжелый), чтобы наполнить водой таз. Я с интересом наблюдала за малышкой, пока та сосредоточенно умывалась и одевалась, стараясь не шуметь. Верно, она не привыкла сама справляться со своим туалетом, поэтому пуговицы, тесемки, крючки и петельки доставили ей немало хлопот, но девочка взялась за дело с необыкновенным упорством. Она сложила ночную рубашку, разгладила складки на постели, задернула белый занавес у себя в углу и затихла. Я приподнялась, чтобы посмотреть, чем она занимается. Судя по коленопреклоненной позе и опущенной голове, она молилась.
В дверь постучала няня. Девочка подскочила.
– Я уже одета, Харриет, – сказала она. – Я одевалась сама, но вышло не очень аккуратно. Сделай аккуратно!
– Отчего вы одевались сами, Мисси?
– Тихо! Не так громко, Харриет, иначе ты разбудишь эту девочку (она говорила обо мне, а я тем временем снова лежала с закрытыми глазами). – Я старалась сама, потому что хотела научиться до твоего отъезда.
– Вы хотите, чтобы я уехала?
– Когда ты ворчишь, я много раз желала, чтобы ты уехала, но сейчас нет. Перевяжи кушак, пожалуйста, и пригладь мне волосы.
– Кушак завязан правильно. Какая вы все-таки привереда!
– Нет, надо перевязать. Пожалуйста, переделай.
– Как угодно. Когда я уеду, с туалетом, наверное, будет помогать эта барышня.
– Ни за что.
– Почему? Она очень хорошая. Надеюсь, и вы, Мисси, будете с ней милы и не станете дерзить.
– Она не станет меня одевать. Ни за что.
– Какая вы смешная!
– Харриет, ты криво держишь гребень, пробор выйдет неровным.
– До чего вам трудно угодить! А так хорошо?
– Вполне. Теперь я одета, и что мне делать?
– Я отведу вас завтракать.
– Тогда пойдем.
Они отправились к двери, но девочка внезапно замерла.
– Ох, Харриет! Лучше бы я была дома с папой! Я совсем не знаю этих людей.
– Мисси, нужно быть хорошей девочкой.
– Я хорошая, но у меня очень болит, здесь… – Она со стоном приложила руку к сердцу и запричитала: – Папа! Папа!
Я поднялась и села в постели, чтобы взглянуть на эту сцену.
– Пожелайте барышне доброго утра, – велела Харриет девочке.
– Доброе утро, – сказала та и вышла за няней из комнаты. В тот же день Харриет уехала повидаться с друзьями, которые жили неподалеку.
Спустившись в столовую, я увидела Полину (девочка звала себя Полли, но ее полное имя было Полина Мэри) за столом рядом с миссис Бреттон. Перед ней стояла полная кружка молока, в безжизненно лежащей на скатерти руке виднелся нетронутый кусочек хлеба.
– Как бы нам с ней подружиться? – обратилась ко мне миссис Бреттон. – Даже не знаю, что делать. Она отказывается есть и, судя по ее виду, ночью не сомкнула глаз.
Я выразила уверенность, что делу помогут лишь доброта и терпение.
– Если она привяжется к кому-нибудь из домочадцев, ей будет проще освоиться. По-другому ничего не выйдет, – ответила миссис Бреттон.
Charlotte Bronte
Villette
© Долженкова О., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Моя крестная жила в красивом доме в старинном и опрятном городке Бреттон. Семья ее мужа, чьи корни прорастали в местной земле на целые поколения, носила созвучную названию своего города фамилию – Бреттоны из Бреттона, – может, благодаря совпадению, а может, благодаря заслугам перед родиной какого-либо дальнего предка, но это мне неизвестно.
В юности я навещала Бреттон дважды в год, и поездки всегда доставляли радость. Особенно по нраву мне был дом с его обитателями. Тихие, просторные, со вкусом обставленные комнаты, высокие прозрачные окна, балкон над древней улочкой, словно не ведавшей других дней, кроме воскресенья, – вокруг царил покой, мостовая сохраняла чистоту, – и все это я находила весьма приятным.
Единственный ребенок в доме нередко пользуется безраздельным вниманием взрослых, и мне его досталось вдоволь от миссис Бреттон; она овдовела задолго до нашей первой встречи, потеряв мужа-доктора будучи еще молодой красавицей, и растила единственного сына.
Я помню ее уже довольно зрелой, но сохранившей красоту высокой, статной женщиной, на щеках которой, не по-английски смуглых, неизменно цвел здоровый румянец, а в прекрасных, веселых черных глазах горела жизнь. Люди часто досадовали, что ее краски не унаследовал сын; он родился голубоглазым, при этом его взгляд с детства отличался пронзительностью; а вот для его длинных волос друзья слов подобрать не могли, и лишь когда на голову мальчика падали лучи солнца, ее нарекали золотой. Зато от матери ему достались черты лица, ровные зубы и стать (вернее, обещание таковой, поскольку ребенок еще рос), но, самое главное, безупречное здоровье и нрав такого свойства, чья ценность была выше любого состояния.
Осень ** года я провела в Бреттоне; крестная лично увезла меня из дома родственников, кому ранее вверили заботу обо мне. Полагаю, уже тогда она ясно осознавала надвигающиеся события, о которых сама я почти не догадывалась. Хотя смутное ощущение, что нечто все же грядет, вызывало у меня неукротимую тоску, и поэтому я охотно согласилась сменить обстановку.
Рядом с крестной время текло подобно воде, но не резво, как горный родник, а покойно, как величавая река через равнину. В гостях у нее я ощущала себя словно Христианин и Уповающий, идущие вдоль реки, «по обеим сторонам которой лежали луга с полевыми лилиями, цветущими и не увядающими круглый год».
Я не была избалована новизной, и не часто в моей жизни случались волнующие события, но безмятежность была мне столь по душе, а яркие впечатления интересовали столь мало, что в любом происшествии я видела лишь ненужную суету.
Однажды пришло письмо, чье содержание встревожило и потрясло миссис Бреттон. Сначала я решила, что его отправили из дома, и содрогнулась от мысли о дурных вестях, однако обо мне и словом не обмолвились, и грозовая туча будто миновала.
На следующий день, вернувшись после долгой прогулки в свою комнату, я вдруг обнаружила перемену. Теперь в углу напротив моей постели стояла кроватка с белым пологом, а к комоду из красного дерева присоединился еще один, поменьше, из палисандра. Я замерла и, оглядев спальню, спросила себя: «Зачем принесли эти вещи?» Ответ был очевиден: «Здесь остановится еще одна гостья, ее пригласила миссис Бреттон».
Спустившись к обеду, я получила ответ на свой вопрос. Мне сообщили, что моей соседкой станет дочь старого друга и дальнего родственника покойного доктора Бреттона. Дитя недавно лишилось матери, впрочем, посчитала нужным добавить миссис Бреттон, утрата не столь серьезна, какой могла показаться. Миссис Хоум (видимо, так звали мать девочки), была весьма миловидной, но беспечной и недалекой женщиной, она пренебрегала материнским долгом, разочаровывала и печалила мужа. Их союз показал себя непрочным, и супруги расстались полюбовно, не представая перед судом. Немного погодя жена, перетанцевав на балу, простудилась, слегла с лихорадкой и после непродолжительной болезни скончалась. Ее мужа, человека чувствительного склада, потрясенного неожиданным известием, похоже, было трудно убедить в том, что это не его излишняя строгость, выражавшаяся в недостатке терпения и мягкости, подтолкнули жену к ранней кончине. Он пребывал во власти мрачных раздумий до тех пор, пока доктора, озабоченные его душевным состоянием, не настояли на том, чтобы он поехал в путешествие, дабы поправить здоровье. Миссис Бреттон тем временем предложила приютить его дочь.
– И я надеюсь, – заключила крестная, – дитя не последует примеру матери, легкомысленной кокетки, на ком, дав слабину, женятся даже рассудительные мужчины. А мистер Хоум, – добавила она, – по-своему мужчина рассудительный, пусть и непрактичный: увлечен наукой и целыми днями проводит опыты в лаборатории, – чего порхающая жена совсем не понимала и не принимала. Но, по правде сказать, и мне, – призналась крестная, – такие занятия были бы не по душе.
Еще она мне рассказала, что, по словам покойного мистера Бреттона, его друг унаследовал страсть к науке от ученого дядюшки по матери-француженке, а шотландцем сам был лишь по отцу. У мистера Хоума и теперь оставалась родня во Франции, среди которой были те, кто ставит «де» перед фамилией и считается знатью.
В девять вечера того же дня слугу послали встречать дилижанс с нашей маленькой гостьей. Мы с миссис Бреттон вдвоем ждали ее в гостиной, Джон Грэм Бреттон отправился в тот день за город с визитом к однокашнику. Крестная коротала время за свежей газетой, а я шила. Вечер выдался ненастным: по окнам хлестал дождь, и все не смолкал злой ветер.
– Бедное дитя! – то и дело восклицала миссис Бреттон. – Путешествовать в такую непогоду! Надеюсь, она скоро приедет.
Около десяти часов зазвенел дверной колокольчик, это вернулся Уоррен. Стоило двери открыться, я сразу выскочила в переднюю, куда уже внесли дорожный сундук и коробки. Рядом с багажом стояла девушка, очевидно, няня, а у подножия лестницы – Уоррен с тюком из шалей в руках.
– Это и есть наша гостья? – спросила я.
– Да, мисс.
Я хотела посмотреть на лицо девочки и отвернула шаль, но та быстро уткнулась в плечо Уоррена.
– Поставьте меня, пожалуйста, на пол, – раздался тонкий голосок, когда Уоррен зашел в гостиную. – И уберите шаль. – С этими словами из-под накидки показались крохотные пальчики и вытащили булавку.
Гостья с какой-то брезгливой поспешностью стряхнула с себя громоздкую накидку и довольно лихо принялась ее складывать, но шаль была слишком тяжела и объемна и маленькие ручки не могли с ней справиться.
– Будьте добры, отдайте Харриет, – последовало указание. – Пусть она уберет.
Гостья тут же повернулась, ее взгляд остановился на миссис Бреттон.
– Подойди, милая, – сказала крестная. – Ты, должно быть, продрогла. Подойди, погрейся у огня.
Девочка последовала ее совету. Без накидки она выглядела совсем миниатюрной; у нее оказалась изящная, вполне сформировавшаяся фигурка, и вся она была какая-то тонкая и звонкая. Сидя на коленях крестной, она напоминала куклу, и нежная, гладкая шея в обрамлении шелковистых локонов лишь усиливала это впечатление.
Миссис Бреттон умильно ворковала, растирая ручки и ножки гостьи, и та, хотя поначалу лишь с грустью разглядывала крестную, вскоре ей улыбнулась. Миссис Бреттон, которая редко проявляла ласку даже к горячо любимому сыну (скорее наоборот), на улыбку девочки вдруг ответила поцелуем и спросила:
– Как же тебя зовут, милое дитя?
– Мисси.
– А еще как?
– Полли, папа зовет меня Полли.
– А Полли не хочет со мной пожить?
– Только недолго. Пока папа не вернется. Он уехал. – Девочка выразительно замотала головой.
– Он скоро приедет за Полли или кого-то за ней пошлет.
– Правда, мэм? Вы уверены?
– Ну, конечно.
– А вот Харриет говорит по-другому, она говорит, что папа еще долго не вернется. Он болен. – К глазам ребенка подступили слезы. Высвободив свою ручонку, за которую ее держала миссис Бреттон, она попыталась слезть с ее коленей и, поняв, что ее не отпускают, попросила: – Можно я пойду, пожалуйста. Я посижу на скамейке.
Ей разрешили спуститься на пол, и, взяв скамеечку для ног, девочка села на нее, спрятавшись в темном углу. Миссис Бреттон, известная крутым нравом и даже излишней категоричностью в серьезных делах, к мелочам нередко относилась снисходительно и потому дала ребенку возможность поступать согласно ее желанию. Она сказала мне:
– Не обращай пока на нее внимания.
Но я не могла не обращать внимания на нашу гостью: я видела, как Полли поставила локотки себе на колени; я заметила, как она достала платочек из кармашка юбки, а затем услышала, как она плачет. Другие дети, чувствуя горе или ощущая боль, не постеснялись бы рыдать во весь голос, но эта девочка плакала украдкой, и лишь редкие бесшумные всхлипы выдавали ее состояние. Миссис Бреттон вообще ничего не услышала, что было на тот момент неплохо. Вскоре из угла раздалось требовательное:
– Позовите Харриет!
Я дернула за шнур, зазвенел колокольчик, и пришла няня.
– Харриет, мне пора в постель, – промолвила маленькая госпожа. – Спроси, где я буду спать.
Харриет ответила, что все уже разузнала.
– Ты будешь спать со мной?
– Нет, Мисси, – откликнулась няня, – вы будете в комнате с этой молодой барышней. – Она указала на меня.
Мисси осталась на скамеечке, но я заметила, что она нашла меня взглядом. Несколько минут она молча меня разглядывала, а потом вышла из своего угла.
– Спокойной ночи, мэм, – пожелала она миссис Бреттон. Мимо меня она прошла, не сказав ни слова.
– Спокойной ночи, Полли, – обратилась к ней я.
– Не нужно сейчас говорить «спокойной ночи», ведь мы спим в одной комнате, – ответила она и покинула гостиную.
Мы услышали, как в передней Харриет предлагает отнести девочку наверх. И вновь последовал ответ «не нужно, не нужно», а следом до нас донесся звук ее крохотных шагов, пока она устало поднималась по лестнице.
Войдя через час в спальню, я увидела, что Полли еще не спит. Она сидела в постели, подложив подушки под спину, и чинно держала руки перед собой, совсем не похожая на ребенка. Я не стала с ней разговаривать, но, когда пришла пора гасить свет, посоветовала ей лечь.
– Чуть позже, – был ее ответ.
– Но, Мисси, ты простынешь.
Со стула подле кровати она взяла одну из своих вещичек и накинула на плечи. Пусть делает, что хочет. Прислушиваясь в темноте, я поняла, что она все еще плачет: тихо, стараясь себя не выдать.
Проснувшись на рассвете, я услышала плеск воды. Надо же! Девочка уже встала, залезла на табурет у умывальника и с большим трудом усердно наклоняла кувшин (слишком для нее тяжелый), чтобы наполнить водой таз. Я с интересом наблюдала за малышкой, пока та сосредоточенно умывалась и одевалась, стараясь не шуметь. Верно, она не привыкла сама справляться со своим туалетом, поэтому пуговицы, тесемки, крючки и петельки доставили ей немало хлопот, но девочка взялась за дело с необыкновенным упорством. Она сложила ночную рубашку, разгладила складки на постели, задернула белый занавес у себя в углу и затихла. Я приподнялась, чтобы посмотреть, чем она занимается. Судя по коленопреклоненной позе и опущенной голове, она молилась.
В дверь постучала няня. Девочка подскочила.
– Я уже одета, Харриет, – сказала она. – Я одевалась сама, но вышло не очень аккуратно. Сделай аккуратно!
– Отчего вы одевались сами, Мисси?
– Тихо! Не так громко, Харриет, иначе ты разбудишь эту девочку (она говорила обо мне, а я тем временем снова лежала с закрытыми глазами). – Я старалась сама, потому что хотела научиться до твоего отъезда.
– Вы хотите, чтобы я уехала?
– Когда ты ворчишь, я много раз желала, чтобы ты уехала, но сейчас нет. Перевяжи кушак, пожалуйста, и пригладь мне волосы.
– Кушак завязан правильно. Какая вы все-таки привереда!
– Нет, надо перевязать. Пожалуйста, переделай.
– Как угодно. Когда я уеду, с туалетом, наверное, будет помогать эта барышня.
– Ни за что.
– Почему? Она очень хорошая. Надеюсь, и вы, Мисси, будете с ней милы и не станете дерзить.
– Она не станет меня одевать. Ни за что.
– Какая вы смешная!
– Харриет, ты криво держишь гребень, пробор выйдет неровным.
– До чего вам трудно угодить! А так хорошо?
– Вполне. Теперь я одета, и что мне делать?
– Я отведу вас завтракать.
– Тогда пойдем.
Они отправились к двери, но девочка внезапно замерла.
– Ох, Харриет! Лучше бы я была дома с папой! Я совсем не знаю этих людей.
– Мисси, нужно быть хорошей девочкой.
– Я хорошая, но у меня очень болит, здесь… – Она со стоном приложила руку к сердцу и запричитала: – Папа! Папа!
Я поднялась и села в постели, чтобы взглянуть на эту сцену.
– Пожелайте барышне доброго утра, – велела Харриет девочке.
– Доброе утро, – сказала та и вышла за няней из комнаты. В тот же день Харриет уехала повидаться с друзьями, которые жили неподалеку.
Спустившись в столовую, я увидела Полину (девочка звала себя Полли, но ее полное имя было Полина Мэри) за столом рядом с миссис Бреттон. Перед ней стояла полная кружка молока, в безжизненно лежащей на скатерти руке виднелся нетронутый кусочек хлеба.
– Как бы нам с ней подружиться? – обратилась ко мне миссис Бреттон. – Даже не знаю, что делать. Она отказывается есть и, судя по ее виду, ночью не сомкнула глаз.
Я выразила уверенность, что делу помогут лишь доброта и терпение.
– Если она привяжется к кому-нибудь из домочадцев, ей будет проще освоиться. По-другому ничего не выйдет, – ответила миссис Бреттон.