Страницаиз5
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
© А. И. Самарина, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
Мне до сих пор снятся птицы. Они кружат над бушующим морем, камнем падают к самой воде, а потом взмывают к солнцу. Я зову их, но тщетно. Под моими босыми ногами – каменистый остров, а вокруг никого.
Всматриваюсь и вижу, что мимо плывут три больших корабля – так близко, что можно докричаться.
Заряжаю ружье и стреляю в воздух.
Со всех ног бегу к самой кромке воды. Кажется, будто до корабельных вымпелов уже можно рукой дотянуться.
Я в кровь обдираю ноги о камни, а колючие ветви цепляются за рукава и царапают кожу. «Стойте! Погодите! Спасите меня!» – кричу я что есть духу.
Капитан корабля, одетый во все черное, слышит меня и стреляет в ответ. Он смотрит на меня с палубы и расплывается в улыбке.
Я стреляю еще раз, и десять тысяч птиц с криками взлетают в небо. Они хлопают крыльями, но этот звук тонет в вое ветра. Меня заметил уже весь экипаж, и все‐таки капитан отдает приказ плыть дальше.
Я тянусь к кораблям, хоть и не в силах их остановить. Захожу в воду и пытаюсь догнать моряков.
Путаюсь в намокшем платье, тяжелые юбки тянут меня ко дну. Хочется кричать, я открываю рот, но вода мгновенно заполняет горло. Я не могу ни взлететь, ни уплыть отсюда. Мне ни за что не сбежать с этого острова.
Своей матери я не знала. Она умерла в ночь, когда я родилась; вот как вышло, что мы разминулись во тьме. Она оставила мне свое имя – Маргарита – и кольцо с рубином, но обделила воспоминаниями. Отца у меня тоже, считай, не было. Когда мне исполнилось три года, его убили в Павии, где он защищал французского короля. Тогда‐то я и стала разом и богатой, и бедной, хоть еще не понимала этого. В наследство мне перешел замок в Перигоре, а в придачу – несколько деревень, виноградников и полей, залитых солнцем. Но родственников у меня не осталось – ни родителей, ни теть, ни дядь, ни братьев, ни сестер. Меня толпой окружали слуги, но я страдала от одиночества.
Моя няня Дамьен стала и моей первой учительницей. Лет ей уже было за сорок, и к этому почтительному возрасту волосы, некогда огненно-рыжие, потускнели, точно кирпич на солнце. Глаза смотрели пронзительно и строго, но в них читалась и усталость, а вокруг рта залегли тоненькие складки, точно на льне, который забыли разгладить. У няни был большой мягкий живот и пышная грудь, напоминавшая две большие подушки. Когда мы ложились спать, она прижимала меня к своему тучному телу – крепко-крепко, как родную. Назвать меня своей Дамьен не могла, хотя сама принадлежала мне по праву: она прислуживала моей семье с самого детства.
Няня рассказывала, что мой отец был благороден не только происхождением, но и душой. На поле боя сперва погибла его лошадь, но даже тогда он не сдался, а продолжил разить неприятелей мечом и пикой, пока вражеская стрела не вонзилась ему в шею. Он упал. Тут боевые товарищи отломили хвост у стрелы и унесли раненого в палатку. Пришел хирург, чтобы вырезать острие, но и во время операции отец требовал вернуть его в жерло битвы. «Отнесите меня обратно», – шептал он, а кровь (рубиновая, как мне представлялось) текла и текла ручьями из раны на шее.
А про мать говорили, что она была писаной красавицей. Глаза у нее были зеленые-зеленые, куда зеленее моих. А волосы – золотистые, как озимая пшеница, мои же напоминали цветом тусклый янтарь. Руки у матери были тонкие, изящные, с длинными ловкими пальцами. Она играла на лютне чисто, без единой фальшивой ноты, но по своей скромности услаждала музыкой только дам, живших при ее дворе. В детстве она была послушной и благочестивой, а вот со мной няне пришлось помучиться.
Дамьен, суетливая и беспокойная, отличалась добротой. Она прощала все мои шалости и лишь изредка выходила из себя, когда на то имелся по-настоящему веский повод. В тот день, когда впервые приехал мой опекун, она неожиданно резко меня осадила.
– Нет-нет, ты не готова! Это не обувь, а какой‐то позор! – всплеснув руками, воскликнула Дамьен, когда гонец вызвал меня на первый этаж.
– Что ж тут позорного? – спросила я, пока она поправляла мне рукава, расшитые серебристыми нитями.
Потом няня грубо усадила меня на стул, и я тут же обиженно сгорбилась.
– А ну выпрямись! – мигом потребовала Дамьен. – Нельзя, чтобы спина касалась стула.
– Почему это? Что будет, если коснется?
– Никаких вопросов.
– Почему?
– Боже милосердный!
Моя няня не умела читать, но зато научила меня молиться: Господу нашему, Деве Марии, нашей Всеблагой Матери. Сперва, произнося нараспев эти слова, я представляла своих родителей, но Дамьен загубила в зародыше детскую ересь, разъяснив, что молиться нужно не им, а Небесному Отцу и Матери, властителям земного мира и райских кущ. Тогда‐то я и поняла, что принадлежу Господу и Богоматери, а они мне – нет. С наследством дела обстояли схожим образом. Я не могла править землями, которые перешли мне по наследству: за меня хозяйством распоряжался опекун. Я знала, что так будет до самой моей свадьбы. Жениха мне уже нашли, оставалось только дожить до пятнадцатилетия, чтобы сочетаться с ним законным браком.
А если не доживу, думала я, то отправлюсь прямиком в рай. Душа моя воспарит над самыми высокими башнями! И я уже не буду страдать ни от голода, ни от холода, только наслаждаться пением ангелов. Такие представления о загробной жизни мне прививали, а у меня напрашивался вопрос: почему бы тогда не умереть прямо сейчас, чтобы попасть в рай поскорее? Когда я задала этот вопрос Дамьен, та меня пристыдила. «Не гневи Господа, – сказала она, – только вздорные, озорные дети задают такие вопросы. Ты вон еще рукодельничать толком не научилась, а по волосам вошки ползают! Не рановато ли в рай?» Дамьен всегда зорко высматривала у меня вшей; она и по сей день их находит, хотя вид у меня уже вполне благопристойный.
– Какой ужас! – приговаривала она, снимая у меня с головы личинки, точно крошечный репей. У моей матери вшей наверняка ни разу не было, что и неудивительно, она ведь была ангелом во плоти. Я даже представляла, что у нее в волосах прятались не личинки насекомых, а малюсенькие ангелочки.
Я и впрямь была вздорной озорницей, как и сказала Дамьен. Подолы моих платьев быстро истрепывались и бахромились, потому что я часто взбиралась по крутым ступенькам наших сторожевых башен, чтобы полюбоваться видом. Эти самые башни – грозные, древние, испещренные бойницами – возвышались на скалах с северной и западной стороны от замка; когда‐то их возвели здесь для того, чтобы было удобнее командовать войском и защищать свой край. С вершины можно было увидеть мои деревни, фруктовые сады, виноградники, реку, которая вилась внизу зеленой змеей, каменный мост через нее. А обувь я пачкала, то и дело бегая на конюшню посмотреть на лошадей. Дамьен пыталась меня поймать, но ей не хватало проворства, приходилось звать на помощь конюхов. Сперва я беспечно пряталась от них за корытами с водой, из которых пили животные, и дверцами, ведущими в стойла, но в конце концов сдавалась и уходила за няней в замок.
– На все воля Господня… – прошептала Дамьен теперь. Тревоги обо мне не оставляли ее ни на секунду. Няня выдавила себе на руки капельку масла, пригладила мне волосы и затянула их так туго, что у меня глаза на лоб полезли. – Ничего не трогай, – велела она, надевая мне на голову обруч, украшенный жемчугом, и протянула зеркальце.
Увидев себя, я покатилась со смеху: глаза вытаращены, серебристый наряд сковывает движения, будто смирительная рубашка.
– Неужели ты ничего не понимаешь? – расстроилась няня.
А я и правда не понимала всей серьезности происходящего, но решила подыграть Дамьен, чтобы хоть немного ее порадовать. Состроив серьезную мину, я чинно отправилась на встречу с опекуном. На лестнице няня придерживала мне подол, чтобы я не запнулась.
Лабиринт гулких коридоров привел нас в галерею, через которую мы попали в зал – огромный, как церковный неф, с высокими, точно сами небеса, потолками. Он тоже когда‐то принадлежал семье моей матери, а потом достался мне, но я редко сюда приходила. Зал был слишком большим для такой крохи, как я.
Я вообще мало знала о помещениях для приемов, расположенных в замке, – не больше, чем о фермах и виноградниках, потому что все это принадлежало мне только формально. У меня было три служанки: Франсуаза, Клод и Жанна, и они во всем меня слушались, но при этом подчинялись еще и нашей экономке, а та держала ответ перед распорядителем моего опекуна. Про работников, которые трудились на моих полях, я и вовсе ничего не знала. Управляющий собирал налог с арендаторов и передавал его опекуну. Он же получал выручку с продажи винограда и яблок из моих садов, грецких орехов, которые собирали по осени. Таковы были его обязанности. Когда я вошла в зал, опекун одарил меня хозяйским взглядом, точно я была его гостьей.
Ему к роскошным, величественным залам было не привыкать, а я с любопытством разглядывала сводчатые окна и гобелены, на которых были изображены аристократы, выбравшиеся на охоту, и их челядь. Как раз за спиной у опекуна висел ковер с подобным сюжетом: на нем были вытканы два оленя – один застыл в прыжке, а второй лежал на земле в окружении охотников.
– Иди сюда, малютка, – позвал мой опекун.
Я сделала реверанс и заметила, что у Дамьен дрожат руки. Никогда еще я такого за ней не замечала.
Опекун был кузеном моего отца. Его звали Жан-Франсуа де ля Рок де Роберваль, и он пользовался всеобщим почитанием, потому что был другом детства самого короля. Правда, моего отца все равно уважали куда больше, во всяком случае, так рассказывала Дамьен. А в маминых жилах и вовсе текла королевская кровь. Но у опекуна все равно имелось веское преимущество перед ними: он‐то остался жив.
Роберваль, знаменитый путешественник, бесстрашно бороздил моря и защищал Францию от английских кораблей. За это его любили на родине и страшились за ее пределами. Слава его была повсеместна. Бледный и худой, он предпочитал камзолы черного цвета и смотрел на мир ясными, пронзительными, небесно-голубыми глазами. А еще носил короткую, уже побеленную сединой бородку, которая придавала ему сходство с лисом. Опекун восседал за столом темного дерева, опустив ладонь на какую‐то толстую книгу. Рядом стоял графин с вином. Еще я разглядела на столе сверкающий, как бриллиант, кубок, а рядом – самое интересное! – маленький переносной шкафчик-кабинетец с ящичками и дверцами.
– Это моя кузина? – уточнил опекун у секретаря, сидевшего за соседним столом, поменьше. Родич не знал, как я выгляжу, потому что до этого дня ни разу не приглашал меня на встречу.
– Так и есть, – подтвердил секретарь.
Опекун смерил меня бесстрастным взглядом – так порой смотрят на котенка, раздумывая, оставить его или утопить.
– Сколько тебе лет?
– Девять, мой господин.
– Подходящий возраст, – заметил опекун.
«Для чего подходящий?» – подумала я, но, вспомнив наставления няни, прикусила язык.
– Как‐то она маловата для своих лет, – продолжал опекун, обращаясь к своему секретарю. В этом он был неправ, но никто не стал с ним спорить. – Надо бы подрасти. Подойди ближе, – потребовал он. Я повиновалась. Миниатюрный кабинетец, который так привлек мое внимание, теперь оказался совсем близко – до него было рукой подать. Вот бы и мне такой, думала я. Ящички тут как будто бы под мои руки делали. Ах, если бы опекун только подарил мне эту игрушку! Он ведь у нас тут всем заправляет. Шкафчик был сделан в виде крошечного дворца с фронтонами и колоннами; ящички украшали узоры из слоновой кости. Что же он там хранит? Драгоценности? Документы? Святые мощи?
Он заметил, как я пялюсь на его вещицу, но ругать меня не стал.
– Хочешь посмотреть поближе?
Я отважно кивнула. Опекун с улыбкой поманил меня и привлек к себе, чтобы показать позолоченные фиалы и канелюры, мозаику на дверцах, а потом одним движением пальца открыл нижний ящичек.
От неожиданности я чуть было не запрыгнула ему на колени.
– Что там? – спросил опекун, очень довольный собой.
– Золото, – прошептала я, не сводя глаз с ящичка, доверху набитого экю. Я в жизни не видывала столько монет – и таких дивных шкафчиков тоже.
– Это на одежду и уроки, – сообщил опекун и протянул Дамьен горсть экю.
Няня тихо поблагодарила его и попятилась, а опекун тем временем продолжил беседу со мной:
– На чем ты играешь?
– Ни на чем, мой господин.
– Что, ни на одном инструменте не умеешь?
– Не умею.
– А писать умеешь? – Я замешкалась с ответом, и тогда он уточнил: – Имя свое написать можешь? – Я кивнула, хотя письмо у меня выходило из рук вон плохо. – А читать можешь?
– Только знакомые слова, мой господин.
– Можешь прочесть только те слова, которые знаешь, – повторил он.
– Да, мой господин.
Опекун улыбнулся.
– Ну что ж, учись прилежно, чтобы не быть дурочкой.
А я вовсе и не дурочка, подумала я, особенно для своих лет. Я посмотрела на шкафчик, и мысли потекли совсем в другое русло. Раз я, по-вашему, такая кроха, думала я, так подарите мне этот крошечный кабинетец. Я отнесу его к себе в комнату и буду с ним играть. Разложу по ящичкам все свои сокровища: кольцо с рубином, жемчуг, золотой кулон, маленькие ножнички. Таким было мое негласное желание, и на миг мне даже показалось, что оно вот-вот исполнится. Опекун снова смерил меня взглядом – благородным и щедрым, как мне показалось.
Я ждала.
А он продолжал разглядывать мое лицо.
И неожиданно бросил:
– Ступай.
В моем взгляде застыл немой вопрос, но опекун не стал ничего объяснять. Я сделала реверанс. Родич поднялся и заговорил о каких‐то делах со своим секретарем.
Я нехотя поплелась за Дамьен по галерее и коридорам. Позже, на лестнице, я попыталась узнать, в чем же дело.
– А почему он…
– Тсс! – шикнула на меня Дамьен.
Она разрешила мне говорить только после того, как мы вернулись в роскошные покои из нескольких комнат, в которых когда‐то жила моя матушка. Мне особенно нравились гостиная, столовая, моя спальня с высокой кроватью, задернутой зеленым балдахином, огромный камин и резные стулья, стоящие рядом, но, увы, тут не было никаких игрушек и милых безделиц и уж тем более чудесного шкафчика с потайной пружинкой.
– Как бы мне хотелось… – начала я.
– Неважно, чего тебе хочется, – оборвала меня Дамьен.
– Ну почему ты никогда не встаешь на мою сторону? – возмутилась я.
– Неправда, я всегда за тебя горой, – возразила она.
– Как ты не понимаешь…
– Ишь, надулась, – сказала она. – Прекрати, это некрасиво.
– Да я не то что надуться, я руками пошевелить не могу! – пожаловалась я. Дамьен расшнуровала мой серебристый корсет, распустила мне волосы, сняла ободок, украшенный жемчугом.
– Опасность миновала, – сообщила она. – Опекун с секретарем уедут на рассвете. Конюшие пока готовят лошадей. Говорят, он скоро уйдет в плавание. А значит, не разлучит нас.
– Да зачем ему нас разлучать? – спросила я.
– Таким властным людям, как он, не всегда нужен повод, – вздохнула Дамьен.
Она говорила с горечью, но я не приняла ее слова близко к сердцу. Я рассуждала так: раз замок и все, что в нем, в том числе и няня, принадлежат мне, разве сможет опекун мне перечить, пусть я еще и мала?
Я сердилась на него и была даже рада, что он уплывает, Дамьен же выдохнула с нескрываемым облегчением, словно нас миновала страшная кара.
– Слава Господу, мы останемся вместе.
– У тебя руки дрожали, – насмешливо напомнила я.
– Тсс.
– Ты испугалась!
Дамьен замолчала и поджала губы с обиженным видом, но мне было все равно. Я в одной льняной сорочке побежала к кровати и плюхнулась на нее лицом вниз.
– Да-да! Ужасно испугалась!
– Девчонок, которые шумят и прыгают, мы не потерпим! – с притворной строгостью отчитала меня Дамьен, а сама в это время с улыбкой перебирала золотые монеты. Мы разложили их на покрывале. Они нарядно сверкали – такие красивые, и на каждой выбит крест.
– Разве можно тратить такую красоту? – спросила я няню, и та ответила:
– Еще как можно!
Мы закажем новые перчатки и платья, пообещала Дамьен, а еще купим мне собственную птичку в клетке. Потом приобретем резной шкаф для моего приданого и верджинел , на котором я буду учиться играть. Мне наймут преподавателей музыки и чистописания. С ними‐то я быстро пойму, как жить достойно и правильно – и как читать незнакомые слова.
© А. И. Самарина, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
Мне до сих пор снятся птицы. Они кружат над бушующим морем, камнем падают к самой воде, а потом взмывают к солнцу. Я зову их, но тщетно. Под моими босыми ногами – каменистый остров, а вокруг никого.
Всматриваюсь и вижу, что мимо плывут три больших корабля – так близко, что можно докричаться.
Заряжаю ружье и стреляю в воздух.
Со всех ног бегу к самой кромке воды. Кажется, будто до корабельных вымпелов уже можно рукой дотянуться.
Я в кровь обдираю ноги о камни, а колючие ветви цепляются за рукава и царапают кожу. «Стойте! Погодите! Спасите меня!» – кричу я что есть духу.
Капитан корабля, одетый во все черное, слышит меня и стреляет в ответ. Он смотрит на меня с палубы и расплывается в улыбке.
Я стреляю еще раз, и десять тысяч птиц с криками взлетают в небо. Они хлопают крыльями, но этот звук тонет в вое ветра. Меня заметил уже весь экипаж, и все‐таки капитан отдает приказ плыть дальше.
Я тянусь к кораблям, хоть и не в силах их остановить. Захожу в воду и пытаюсь догнать моряков.
Путаюсь в намокшем платье, тяжелые юбки тянут меня ко дну. Хочется кричать, я открываю рот, но вода мгновенно заполняет горло. Я не могу ни взлететь, ни уплыть отсюда. Мне ни за что не сбежать с этого острова.
Своей матери я не знала. Она умерла в ночь, когда я родилась; вот как вышло, что мы разминулись во тьме. Она оставила мне свое имя – Маргарита – и кольцо с рубином, но обделила воспоминаниями. Отца у меня тоже, считай, не было. Когда мне исполнилось три года, его убили в Павии, где он защищал французского короля. Тогда‐то я и стала разом и богатой, и бедной, хоть еще не понимала этого. В наследство мне перешел замок в Перигоре, а в придачу – несколько деревень, виноградников и полей, залитых солнцем. Но родственников у меня не осталось – ни родителей, ни теть, ни дядь, ни братьев, ни сестер. Меня толпой окружали слуги, но я страдала от одиночества.
Моя няня Дамьен стала и моей первой учительницей. Лет ей уже было за сорок, и к этому почтительному возрасту волосы, некогда огненно-рыжие, потускнели, точно кирпич на солнце. Глаза смотрели пронзительно и строго, но в них читалась и усталость, а вокруг рта залегли тоненькие складки, точно на льне, который забыли разгладить. У няни был большой мягкий живот и пышная грудь, напоминавшая две большие подушки. Когда мы ложились спать, она прижимала меня к своему тучному телу – крепко-крепко, как родную. Назвать меня своей Дамьен не могла, хотя сама принадлежала мне по праву: она прислуживала моей семье с самого детства.
Няня рассказывала, что мой отец был благороден не только происхождением, но и душой. На поле боя сперва погибла его лошадь, но даже тогда он не сдался, а продолжил разить неприятелей мечом и пикой, пока вражеская стрела не вонзилась ему в шею. Он упал. Тут боевые товарищи отломили хвост у стрелы и унесли раненого в палатку. Пришел хирург, чтобы вырезать острие, но и во время операции отец требовал вернуть его в жерло битвы. «Отнесите меня обратно», – шептал он, а кровь (рубиновая, как мне представлялось) текла и текла ручьями из раны на шее.
А про мать говорили, что она была писаной красавицей. Глаза у нее были зеленые-зеленые, куда зеленее моих. А волосы – золотистые, как озимая пшеница, мои же напоминали цветом тусклый янтарь. Руки у матери были тонкие, изящные, с длинными ловкими пальцами. Она играла на лютне чисто, без единой фальшивой ноты, но по своей скромности услаждала музыкой только дам, живших при ее дворе. В детстве она была послушной и благочестивой, а вот со мной няне пришлось помучиться.
Дамьен, суетливая и беспокойная, отличалась добротой. Она прощала все мои шалости и лишь изредка выходила из себя, когда на то имелся по-настоящему веский повод. В тот день, когда впервые приехал мой опекун, она неожиданно резко меня осадила.
– Нет-нет, ты не готова! Это не обувь, а какой‐то позор! – всплеснув руками, воскликнула Дамьен, когда гонец вызвал меня на первый этаж.
– Что ж тут позорного? – спросила я, пока она поправляла мне рукава, расшитые серебристыми нитями.
Потом няня грубо усадила меня на стул, и я тут же обиженно сгорбилась.
– А ну выпрямись! – мигом потребовала Дамьен. – Нельзя, чтобы спина касалась стула.
– Почему это? Что будет, если коснется?
– Никаких вопросов.
– Почему?
– Боже милосердный!
Моя няня не умела читать, но зато научила меня молиться: Господу нашему, Деве Марии, нашей Всеблагой Матери. Сперва, произнося нараспев эти слова, я представляла своих родителей, но Дамьен загубила в зародыше детскую ересь, разъяснив, что молиться нужно не им, а Небесному Отцу и Матери, властителям земного мира и райских кущ. Тогда‐то я и поняла, что принадлежу Господу и Богоматери, а они мне – нет. С наследством дела обстояли схожим образом. Я не могла править землями, которые перешли мне по наследству: за меня хозяйством распоряжался опекун. Я знала, что так будет до самой моей свадьбы. Жениха мне уже нашли, оставалось только дожить до пятнадцатилетия, чтобы сочетаться с ним законным браком.
А если не доживу, думала я, то отправлюсь прямиком в рай. Душа моя воспарит над самыми высокими башнями! И я уже не буду страдать ни от голода, ни от холода, только наслаждаться пением ангелов. Такие представления о загробной жизни мне прививали, а у меня напрашивался вопрос: почему бы тогда не умереть прямо сейчас, чтобы попасть в рай поскорее? Когда я задала этот вопрос Дамьен, та меня пристыдила. «Не гневи Господа, – сказала она, – только вздорные, озорные дети задают такие вопросы. Ты вон еще рукодельничать толком не научилась, а по волосам вошки ползают! Не рановато ли в рай?» Дамьен всегда зорко высматривала у меня вшей; она и по сей день их находит, хотя вид у меня уже вполне благопристойный.
– Какой ужас! – приговаривала она, снимая у меня с головы личинки, точно крошечный репей. У моей матери вшей наверняка ни разу не было, что и неудивительно, она ведь была ангелом во плоти. Я даже представляла, что у нее в волосах прятались не личинки насекомых, а малюсенькие ангелочки.
Я и впрямь была вздорной озорницей, как и сказала Дамьен. Подолы моих платьев быстро истрепывались и бахромились, потому что я часто взбиралась по крутым ступенькам наших сторожевых башен, чтобы полюбоваться видом. Эти самые башни – грозные, древние, испещренные бойницами – возвышались на скалах с северной и западной стороны от замка; когда‐то их возвели здесь для того, чтобы было удобнее командовать войском и защищать свой край. С вершины можно было увидеть мои деревни, фруктовые сады, виноградники, реку, которая вилась внизу зеленой змеей, каменный мост через нее. А обувь я пачкала, то и дело бегая на конюшню посмотреть на лошадей. Дамьен пыталась меня поймать, но ей не хватало проворства, приходилось звать на помощь конюхов. Сперва я беспечно пряталась от них за корытами с водой, из которых пили животные, и дверцами, ведущими в стойла, но в конце концов сдавалась и уходила за няней в замок.
– На все воля Господня… – прошептала Дамьен теперь. Тревоги обо мне не оставляли ее ни на секунду. Няня выдавила себе на руки капельку масла, пригладила мне волосы и затянула их так туго, что у меня глаза на лоб полезли. – Ничего не трогай, – велела она, надевая мне на голову обруч, украшенный жемчугом, и протянула зеркальце.
Увидев себя, я покатилась со смеху: глаза вытаращены, серебристый наряд сковывает движения, будто смирительная рубашка.
– Неужели ты ничего не понимаешь? – расстроилась няня.
А я и правда не понимала всей серьезности происходящего, но решила подыграть Дамьен, чтобы хоть немного ее порадовать. Состроив серьезную мину, я чинно отправилась на встречу с опекуном. На лестнице няня придерживала мне подол, чтобы я не запнулась.
Лабиринт гулких коридоров привел нас в галерею, через которую мы попали в зал – огромный, как церковный неф, с высокими, точно сами небеса, потолками. Он тоже когда‐то принадлежал семье моей матери, а потом достался мне, но я редко сюда приходила. Зал был слишком большим для такой крохи, как я.
Я вообще мало знала о помещениях для приемов, расположенных в замке, – не больше, чем о фермах и виноградниках, потому что все это принадлежало мне только формально. У меня было три служанки: Франсуаза, Клод и Жанна, и они во всем меня слушались, но при этом подчинялись еще и нашей экономке, а та держала ответ перед распорядителем моего опекуна. Про работников, которые трудились на моих полях, я и вовсе ничего не знала. Управляющий собирал налог с арендаторов и передавал его опекуну. Он же получал выручку с продажи винограда и яблок из моих садов, грецких орехов, которые собирали по осени. Таковы были его обязанности. Когда я вошла в зал, опекун одарил меня хозяйским взглядом, точно я была его гостьей.
Ему к роскошным, величественным залам было не привыкать, а я с любопытством разглядывала сводчатые окна и гобелены, на которых были изображены аристократы, выбравшиеся на охоту, и их челядь. Как раз за спиной у опекуна висел ковер с подобным сюжетом: на нем были вытканы два оленя – один застыл в прыжке, а второй лежал на земле в окружении охотников.
– Иди сюда, малютка, – позвал мой опекун.
Я сделала реверанс и заметила, что у Дамьен дрожат руки. Никогда еще я такого за ней не замечала.
Опекун был кузеном моего отца. Его звали Жан-Франсуа де ля Рок де Роберваль, и он пользовался всеобщим почитанием, потому что был другом детства самого короля. Правда, моего отца все равно уважали куда больше, во всяком случае, так рассказывала Дамьен. А в маминых жилах и вовсе текла королевская кровь. Но у опекуна все равно имелось веское преимущество перед ними: он‐то остался жив.
Роберваль, знаменитый путешественник, бесстрашно бороздил моря и защищал Францию от английских кораблей. За это его любили на родине и страшились за ее пределами. Слава его была повсеместна. Бледный и худой, он предпочитал камзолы черного цвета и смотрел на мир ясными, пронзительными, небесно-голубыми глазами. А еще носил короткую, уже побеленную сединой бородку, которая придавала ему сходство с лисом. Опекун восседал за столом темного дерева, опустив ладонь на какую‐то толстую книгу. Рядом стоял графин с вином. Еще я разглядела на столе сверкающий, как бриллиант, кубок, а рядом – самое интересное! – маленький переносной шкафчик-кабинетец с ящичками и дверцами.
– Это моя кузина? – уточнил опекун у секретаря, сидевшего за соседним столом, поменьше. Родич не знал, как я выгляжу, потому что до этого дня ни разу не приглашал меня на встречу.
– Так и есть, – подтвердил секретарь.
Опекун смерил меня бесстрастным взглядом – так порой смотрят на котенка, раздумывая, оставить его или утопить.
– Сколько тебе лет?
– Девять, мой господин.
– Подходящий возраст, – заметил опекун.
«Для чего подходящий?» – подумала я, но, вспомнив наставления няни, прикусила язык.
– Как‐то она маловата для своих лет, – продолжал опекун, обращаясь к своему секретарю. В этом он был неправ, но никто не стал с ним спорить. – Надо бы подрасти. Подойди ближе, – потребовал он. Я повиновалась. Миниатюрный кабинетец, который так привлек мое внимание, теперь оказался совсем близко – до него было рукой подать. Вот бы и мне такой, думала я. Ящички тут как будто бы под мои руки делали. Ах, если бы опекун только подарил мне эту игрушку! Он ведь у нас тут всем заправляет. Шкафчик был сделан в виде крошечного дворца с фронтонами и колоннами; ящички украшали узоры из слоновой кости. Что же он там хранит? Драгоценности? Документы? Святые мощи?
Он заметил, как я пялюсь на его вещицу, но ругать меня не стал.
– Хочешь посмотреть поближе?
Я отважно кивнула. Опекун с улыбкой поманил меня и привлек к себе, чтобы показать позолоченные фиалы и канелюры, мозаику на дверцах, а потом одним движением пальца открыл нижний ящичек.
От неожиданности я чуть было не запрыгнула ему на колени.
– Что там? – спросил опекун, очень довольный собой.
– Золото, – прошептала я, не сводя глаз с ящичка, доверху набитого экю. Я в жизни не видывала столько монет – и таких дивных шкафчиков тоже.
– Это на одежду и уроки, – сообщил опекун и протянул Дамьен горсть экю.
Няня тихо поблагодарила его и попятилась, а опекун тем временем продолжил беседу со мной:
– На чем ты играешь?
– Ни на чем, мой господин.
– Что, ни на одном инструменте не умеешь?
– Не умею.
– А писать умеешь? – Я замешкалась с ответом, и тогда он уточнил: – Имя свое написать можешь? – Я кивнула, хотя письмо у меня выходило из рук вон плохо. – А читать можешь?
– Только знакомые слова, мой господин.
– Можешь прочесть только те слова, которые знаешь, – повторил он.
– Да, мой господин.
Опекун улыбнулся.
– Ну что ж, учись прилежно, чтобы не быть дурочкой.
А я вовсе и не дурочка, подумала я, особенно для своих лет. Я посмотрела на шкафчик, и мысли потекли совсем в другое русло. Раз я, по-вашему, такая кроха, думала я, так подарите мне этот крошечный кабинетец. Я отнесу его к себе в комнату и буду с ним играть. Разложу по ящичкам все свои сокровища: кольцо с рубином, жемчуг, золотой кулон, маленькие ножнички. Таким было мое негласное желание, и на миг мне даже показалось, что оно вот-вот исполнится. Опекун снова смерил меня взглядом – благородным и щедрым, как мне показалось.
Я ждала.
А он продолжал разглядывать мое лицо.
И неожиданно бросил:
– Ступай.
В моем взгляде застыл немой вопрос, но опекун не стал ничего объяснять. Я сделала реверанс. Родич поднялся и заговорил о каких‐то делах со своим секретарем.
Я нехотя поплелась за Дамьен по галерее и коридорам. Позже, на лестнице, я попыталась узнать, в чем же дело.
– А почему он…
– Тсс! – шикнула на меня Дамьен.
Она разрешила мне говорить только после того, как мы вернулись в роскошные покои из нескольких комнат, в которых когда‐то жила моя матушка. Мне особенно нравились гостиная, столовая, моя спальня с высокой кроватью, задернутой зеленым балдахином, огромный камин и резные стулья, стоящие рядом, но, увы, тут не было никаких игрушек и милых безделиц и уж тем более чудесного шкафчика с потайной пружинкой.
– Как бы мне хотелось… – начала я.
– Неважно, чего тебе хочется, – оборвала меня Дамьен.
– Ну почему ты никогда не встаешь на мою сторону? – возмутилась я.
– Неправда, я всегда за тебя горой, – возразила она.
– Как ты не понимаешь…
– Ишь, надулась, – сказала она. – Прекрати, это некрасиво.
– Да я не то что надуться, я руками пошевелить не могу! – пожаловалась я. Дамьен расшнуровала мой серебристый корсет, распустила мне волосы, сняла ободок, украшенный жемчугом.
– Опасность миновала, – сообщила она. – Опекун с секретарем уедут на рассвете. Конюшие пока готовят лошадей. Говорят, он скоро уйдет в плавание. А значит, не разлучит нас.
– Да зачем ему нас разлучать? – спросила я.
– Таким властным людям, как он, не всегда нужен повод, – вздохнула Дамьен.
Она говорила с горечью, но я не приняла ее слова близко к сердцу. Я рассуждала так: раз замок и все, что в нем, в том числе и няня, принадлежат мне, разве сможет опекун мне перечить, пусть я еще и мала?
Я сердилась на него и была даже рада, что он уплывает, Дамьен же выдохнула с нескрываемым облегчением, словно нас миновала страшная кара.
– Слава Господу, мы останемся вместе.
– У тебя руки дрожали, – насмешливо напомнила я.
– Тсс.
– Ты испугалась!
Дамьен замолчала и поджала губы с обиженным видом, но мне было все равно. Я в одной льняной сорочке побежала к кровати и плюхнулась на нее лицом вниз.
– Да-да! Ужасно испугалась!
– Девчонок, которые шумят и прыгают, мы не потерпим! – с притворной строгостью отчитала меня Дамьен, а сама в это время с улыбкой перебирала золотые монеты. Мы разложили их на покрывале. Они нарядно сверкали – такие красивые, и на каждой выбит крест.
– Разве можно тратить такую красоту? – спросила я няню, и та ответила:
– Еще как можно!
Мы закажем новые перчатки и платья, пообещала Дамьен, а еще купим мне собственную птичку в клетке. Потом приобретем резной шкаф для моего приданого и верджинел , на котором я буду учиться играть. Мне наймут преподавателей музыки и чистописания. С ними‐то я быстро пойму, как жить достойно и правильно – и как читать незнакомые слова.
