Часть первая

Глава 0

Я убила своих родителей.

Эту байку пришлось придумать еще в детском саду, чтобы другие дети не приставали ко мне. Я живу с престарелой бабкой и это не то, чем хвастаются нормальные подростки.

– Новый айфон? Класс!

– Вау, кожаный рюкзак?

– Что, говоришь, на день рождения подарили?!

– А кроссовки от «Найк» фирменные? Круто!

Это я слышу каждый день в классе. Одни мажоры хвастаются перед другими.

Так вышло, что наш класс самый малочисленный в школе, всего семнадцать человек, не считая меня. Но друзей среди них у меня нет.

Заправляет девчонками Машка. Многие считают ее самой красивой в школе, но я слышала, как в туалете она с подругами обсуждала пластику носа. Помню, что несколько месяцев в девятом классе Машка «сильно болела», а пришла уже с вздёрнутым носом, совсем как у моделей на обложках журналов. Вот только весит она раза в два больше, чем они. Чего только стоят свисающие над джинсами бока, которые Машка даже не старается спрятать. Странно, что ее вообще считают красавицей. Как говорят, наглость – второе счастье.

У мальчишек свой лидер – Михаил. Он занимается тем, что постоянно вэйпит1 на крыльце школы, в туалете, в классе, а в особо тяжелые дни – прямо на уроках. Никто не делает Михаилу замечаний, ведь его папа спонсирует школу всем необходимым.

Самые счастливые дни в школе тогда, когда эти двое меня не замечают. Когда они увлечены обсуждениями новых сумочек или вкусов для парилок2. Тогда я могу мирно просуществовать день-другой.

Однако «взрослая» сторона медали любит вклиниваться в мои спокойные дни. Наша классная руководительница, Инна Игнатьевна, по совместительству – мать Михаила. Она любит спрашивать тех, кто не доставляет проблем во время уроков. Всегда в первую очередь вызывает меня. Стоит один раз ошибиться, сразу узнаёшь, что ты: «дебилка несчастная, сколько таким неучам повторять придется?!»

Слышала историю про одну девочку, которая подверглась атаке Акулы, – как я ее называю, – и пожаловалась родителям. Но ничего не произошло, ведь муж учительницы – он же отец Михаила, – может позволить себе потратить кучу денег, не моргнув глазом. Видимо, он заплатил девочке и ее родителям за молчание, а Акула потом пару недель ходила в темных очках. В туалете я видела, как она смазывает синяк вокруг глаза.

Скрашивали мою жизнь два замечательных человека: Дарья и Тарас.

Первая давно не училась, зарабатывая на жизнь проституцией. Дарье исполнилось восемнадцать, и она обильно красила губы красной помадой, завивала светлые короткие локоны и лепила родинку над губой, стараясь походить на Мэрилин Монро. Удивительно, но Дарье удавалось скопировать даже интонацию знаменитой актрисы.

С Тарасом мы стали встречаться полгода назад. Еще до тех событий, что заставили меня задуматься о Списке.

Он заметил, как я пила пиво вечером в одиночестве, покачиваясь на качелях; подошел и спросил, почему я не иду домой, ведь уже за полночь. Это был первый человек, интересующийся мной, а не дурной славой, созданной вокруг меня ближайшим окружением.

Мы разговорились, и Тарас пообещал приходить сюда каждый день. Он подносил сигарету к губам, чиркал зажигалкой и говорил: «у тебя три минуты, чтобы высказаться». Если я не успевала закончить до того, как Тарас докурит, он приходил на следующий день, и на следующий.

Так мы и стали встречаться.

Все было хорошо, пока одноклассники не сговорились против меня.

Они устраивали на меня засаду. По-очереди, как хищники на травоядное.

И чем дальше заходили в своей игре, тем сильнее я хотела создать Список.

Глава 1

Начну по порядку. Все завертелось давно, еще до того, как одноклассники объявили меня девочкой для битья. Раньше этого не было видно, но теперь, когда прошло время, я могу рассказать историю так, как она происходила на самом деле.

Нормальность – понятие относительное. Для меня нормально прийти в школу, отмучиться и уйти домой помогать бабе Снеже, которая то и дело уверяет, что я не ее внучка, а кто-то другой. Для Машки в порядке вещей красить ногти посреди урока, воняя лаком на весь кабинет. Она предпочитает использовать коралловый цвет и чаще всего открывает флакон с пахучей гадостью в душное время года. Для Михаила норма сорить деньгами. Но почему-то день рождения он отмечает в столовой. Видимо, считает себя местным принцем.

Я была приглашена на Великий Праздник в девятом классе, когда только перешла в эту школу. В прошлой все закончилось плачевно из-за моей привычки махать кулаками.

Михаил с друзьями принесли много пива, закусок и самокруток. Кто король школы, тому все дозволено. Помню, как он пытался склеить меня, думая, что я вусмерть пьяна. К счастью, с одной бутылки пива меня не уносило.

– Привыкаешь? – спросил Михаил.

– К чему? К школе? Не смеши, после девятого меня тут не увидят, – сказала я тогда, прихлебывая из горлышка.

– А как же аттестат и все такое?

– В наше время даже диплом никому не нужен, а тут какой-то аттестат, – по моему виду и тону голоса нельзя было сказать, но я страшно боялась.

Эти огромные шумные компании, безграничное веселье и накрашенные девчонки только отталкивали своей фальшивостью.

– Чего ты хочешь? – спросил Михаил, облокотившись на стол, глядя на меня снизу-вверх.

– Уйти отсюда, – призналась я, расчесывая ногтями левое запястье. Стоило начать нервничать, как эта глупая привычка тут же вылезала наружу.

Михаил взял меня за руку и повел к выходу из столовой – дверь обычно запирали, чтобы посторонние не могли проникнуть на территорию школы, но в этот раз дверь раскрылась с одного тычка.

Мы вышли на школьную детскую площадку, где обычно дожидаются родителей малыши до средних классов.

– Качели? – спросил Михаил.

Я кивнула. Он усадил меня на выкрашенную в зеленый цвет узкую дощечку, сам сел на соседнюю.

– Трудно, да? Быть новенькой, – тогда мне казалось, что его интерес искренний.

– Да. Непривычно.

– А где ты живешь?

– С бабушкой, в десяти минутах ходьбы отсюда. Знаешь старый сквер? Нужно пройти через него, если хочешь сократить, – я указывала направление, жестикулируя рукой.

– Эй, – сказал Михаил. Я повернулась и наши губы встретились.

Странно, подумала я, первый поцелуй всегда такой глупый?

Но несколько секунд спустя ощущение неловкости исчезло. Он явно был осведомленнее меня в сердечных делах, потому что уже после нескольких поцелуев мои губы заболели.

– Ты чего? – спросила я.

– Ты слишком милая и беспомощная. Решил подбодрить, – подмигнул он.

Помню, как зарделись щеки. Хорошо, что в свете мигающего уличного фонаря Михаил не мог этого видеть.

– Так ты живёшь с бабушкой. Есть своя комната? – спросил он, поглядывая на дверь в столовую.

– Нет, у нас однокомнатная квартира, – не успела я закончить, как он тут же добавил:

– Ко мне пойдешь? Сегодня дома никого нет. Можем пошалить в джакузи, – снова подмигнул.

Я почувствовала отторжение и живот скрутило от страха. Что-то глубоко внутри пищало тоненьким голоском: не смей соглашаться, беги домой! Я все еще была девственницей и такие предложения пугали не на шутку.

Это поганое чувство, когда чудесный момент портится поспешными выводами. Мы оба были неправы: я считала, что Михаилу можно доверять, что он тот, кто увидел меня настоящую; он же прилепил ко мне ярлык легкодоступной девки.

Я поднялась с качелей.

– Мне пора. С днем рождения! – ринувшись к белой двери, как к спасательному кругу, я вбежала в школу.

Выйти через главный вход было нельзя, все давно закрыли. Подхватив сумку, я поспешила скрыться в туалете на втором этаже.

Открыв окно и убедившись, что Михаил меня не преследует, я выпрыгнула на траву. Тогда больно приложилась коленом и долго хромала, – к счастью, получила всего лишь растяжение связок.

На следующий день все было, как прежде: никто не замечал меня, не пытался проявить интерес.

Набравшись смелости, я подошла к Михаилу, чтобы извиниться за вчерашнее. Дома я миллион раз прокручивала в голове извинения: «прости, пожалуйста, я просто немного испугалась. Дело во мне».

– Миша… – стоило мне позвать его, как к нему подошла Машка, и поцеловала взасос.

Никогда не забуду этот мерзкий слюнявый поцелуй, который она подарила ему.

– Прошлая ночь была волшебной! – шепнув это, Машка с трудом отлипла от шеи Михаила, и вульгарной походкой ушла в коридор.

Я проследила за ней, повернулась и поймала пристальный взгляд одноклассника. В его глазах так и плескалось обидное: «на ее месте могла быть ты!»

Откинув мысли о глупых извинениях, я вернулась на свое место.

* * *

Наверное, стоит сказать, почему я зову его Михаилом? Бабушка учила меня быть вежливой. Она говорила, что имя дано человеку не просто так, и не стоит преуменьшать его силу. Бабушка никогда не звала меня Тиной, утверждая, что раз родители дали мне столь редкое имя, нужно пользоваться даром его силы.

Юстиния. Не думаю, что дети в садике способны понять смысл «справедливости». Дети в начальных классах еще проявят интерес к такому необычному имени, но средние и старшие классы…они превратят жизнь ребенка, выделяющегося из толпы, в ад.

Клички, коверкание имени, обзывания, – бывшие одноклассники делали все, чтобы я не забывала, что такое «справедливость». Последняя зазнавшаяся девочка получила от меня по зубам и меня выгнали из школы. А она даже не извинилась. Почему? Потому, что за нее заступились родители. Они вытрясли у бабушки последние деньги, которые она оставила на черный день.

Эти две истории связаны отношением к имени. Михаил вызвал во мне целую бурю чувств, но вместе с тем заставил почувствовать себя несчастной, ненужной и нежеланной.

Я чуть было не решилась порезать себе вены, чтобы быть в тренде страданий, но вовремя опомнилась. В голову пришла мысль: «какого хрена? Если это у него проблемы, почему я должна себе вредить?!»

С тех пор я не страдала из-за мальчишек. Пока не появился Тарас. С ним я прошла удивительно страшные, но вместе с тем волнующие события. За него хотелось отдать жизнь, не спать по ночам из-за переживаний, думать, обедал ли он сегодня?

Тарас в шутку обозвал меня своей беспокойной жёнушкой, на что я ответила, что, если он женится на мне после школы, ему действительно не поздоровится.

* * *

В тот день на мне были белые джинсы. Я копила на них семь месяцев и теперь, наконец, решилась надеть их в школу. Поскольку до шестнадцатого сентября никто не пытался подшутить надо мной, я наивно думала, что последующие два года обучения вплоть до экзаменов пройдут нормально. Как бы не так!

Все начинается с малого: сначала безобидная капля дождя, а потом потоп, уносящий жизни сотен тысяч человек. Так же и в школе: безобидная шутка, вылившаяся во что-то более ужасное.

Так получилось, что с днем месячных в этот раз я просчиталась. Календарь куда-то подевался, видимо, бабушка его забрала и спрятала, а, может, вовсе выкинула. Я не чувствовала изменений до того момента, как зашла в туалет. Прокладки всегда лежали в рюкзаке на случай экстренной ситуации.

Я вернулась в класс, раскрыла молнию рюкзака и стала искать косметичку. Она точно лежала здесь, под хламом из салфеток, оберток от конфет и кучи запасных ручек.

Из-за соседней парты донесся смех.

– Не это ищешь, Долохова? – противный писклявый голос принадлежал Люсе.

Людмила для нее – слишком громкое имя, по сравнению с прекрасным произведением Пушкина3.

Обернувшись, я увидела в ее цепких лапках косметичку, обернутую в черный пакет. На нем еще поблескивали темно-желтые буквы в местах, где покрытие не отвалилось. Точно, моё!

– Отдай.

– У тебя слишком хорошие джинсы, чтобы я могла позволить тебе разгуливать в них на людях, – хихикнула Люся.

Правильно, тебе-то в таких не походить, корова жирная!

– Послушай, мне нужно немного женской солидарности. Просто не будь такой вредной, – я с трудом удержалась от того, чтобы назвать ее стервой.

Терпеть не могу, когда люди сглаживают острые углы вместо того, чтобы сказать правду, но в этот момент я и сама была вынуждена использовать этот прием.

– Ох, надо же, я вредная, – она оглядела своих подружек и через мгновение они вместе уставились на меня. – Может, тебя и кофты лишить?

Люся кивнула в сторону моей парты. Я поспешила схватить одежду и повязать ее на поясе. Не хватало только таскать на своей заднице изображение «японского флага»4.

Наваляла бы Люське по полной, но пришлось сдержаться. На нас уже с интересом пялилась половина класса, и мне не хотелось заострять внимание на том, что у меня «потоп».

– Ладно, – стиснув зубы, выдавила я.

Взяв мобильник, отправилась в туалет и заперлась в кабинке. Этот телефон достался мне на местной барахолке за пятьсот рублей. Самое дорогое приобретение до прекрасных белых джинсов. Но если сейчас мне никто не поможет, они потеряют всю свою новизну, и две с половиной тысячи рублей улетят в унитаз.

Номер Дарьи был недоступен – на работе. Когда она валяется дома, то всегда готова поболтать, а сейчас настали тяжелые времена, раз она даже днем выключает мобилу. Дарья говорила, что не хочет, чтобы на работе пронюхали о ее втором телефоне. Мол, она может утратить доверие работодателя, а потом к ней будут плохо относиться коллеги. Я не осуждала ее, но про себя не могла звать этих людей как-то иначе, кроме как сутенер и проститутки. Меня совершенно не смущала «профессия» подруги, в конце концов, все мы люди, и она зарабатывала деньги, как могла.

Искусав губы в порыве нервозности, я набрала любимый номер.

– Чего? – полуравнодушный голос Тараса дал понять, что он либо со своими на деле, либо занят чем-то более важным.

– Ну…мне нужна твоя помощь, – я кашлянула, чтобы выбить из себя неловкость. Кто еще в своем уме будет просить парня принести прокладки в школу? – Сможешь сделать кое-что?

– Что?

– У меня стырили прокладки, – я опустила голову на свободную руку и закрыла ей глаза, чтобы было не так стыдно. – ЧП, Тарас. Если ты мне не поможешь, джинсы можно будет выкидывать.

Он помолчал несколько секунд.

– Свои не поймут. Нельзя, – сказал он.

Такой тон означал железное «нет». Когда Тарас говорил кратко и добавлял в конце «нельзя», это было нашей шифровкой. Перед тем, как начать встречаться, мы условились, что я не буду спрашивать его ни о чем подозрительном, если он сам не расскажет. А раз нельзя, значит, нельзя.

– Сходи в медпункт. Я сворачиваюсь, – добавил Тарас.

Он отключился до того, как я успела ответить. Блин, теперь тащиться по узким коридорам, а скоро звонок…черт возьми. Как же это все не вовремя!

Тарас молодец, напомнил про медпункт, но мне было обидно. Когда ждешь поддержки от близкого человека, о левых медсестрах думаешь в последнюю очередь.

Убедившись, что никто не подкарауливает меня возле дверей туалета, я прошмыгнула в коридор, сбежала по лестнице и добралась до медпункта.

Сильно пахло лекарствами и растворами, которыми обычно очищали приборы и кабинет. Когда состояние бабушки стало ухудшаться, я надышалась всем этим в больнице, но, как ни странно, от ненавистного аромата не тошнило.

– Здравствуйте, – я заглянула в помещение без двери, изолированное съемной перегородкой.

Ее соорудили из шторы для душа и палки, расширяющейся и цепляющейся концами к стене. Бюджетный вариант, напоминающий, что даже если школа хорошо спонсируется сверху, все равно будут места, до которых деньги не дойдут.

– Да-да, проходите, – медсестру звали Екатерина Ивановна.

Полноватая женщина с миловидным лицом, большими добрыми глазами, но хитрым взглядом, производила положительное впечатление при первом знакомстве. В дальнейшем она оказывалась куда проще и неприятнее.

– У меня протечка, – сказала я как можно более ровным голосом, чтобы не выдать своего волнения.

Екатерина Ивановна от души засмеялась, наклоняясь на скрипящем деревянном стуле и протягивая руку к ящику.

– Давненько у нас такого не было. Что, Долохова, совсем за менструациями не следишь? – ее голос звучал ласково, но фальшь чувствовалась за версту.

Она вовсе не собиралась по-дружески подколоть меня или попытаться утешить шуткой. Медсестра обожала упрекать молоденьких девочек по поводу и без повода. Если одна «слишком тощая», другая – «отъела бока». Третья «слишком рано отрастила грудь», – как будто это преступление для подростка, – а четвертая «недоразвилась в ее-то годы».

Медпункт прославился, как место страданий: в него приходили за помощью для тела, а уходили с разбитой душой. Я смотрела в эти темные глаза и видела в них холодную зависть. Зависть разведенной женщины, судя по следу от кольца на ее безымянном пальце. Помню слухи о медсестре: у нее не могло быть детей. Поэтому она отрывалась на нас, чужих детях, соизволивших явиться на свет.

– Календарь веди, Долохова, – Екатерина Ивановна покачала головой, протягивая мне спасительную упаковку. – Еще и в белых джинсах пришла. Спроси у бабушки, как женщины в ее время с подобным справлялись.

Я уставилась на нее, чувствуя, как слова просятся наружу. Все учителя в школе в курсе моей ситуации. Даже директор позволил мне не сдавать деньги на всякие праздники, экзамены и прочие подготовки.

– Ладно, неважно, – отмахнулась она, возвращаясь к своим делам. – Следи за своей бабкой, а то у нее маразм в развитии.

– Спасибо, – процедила я, спрятала полученный трофей и ушла в туалет.

Рюкзак в классе остался нетронутым, что не могло не радовать, но джинсы все равно испачкались. Пришлось ходить с кофтой на бёдрах до конца учебного дня.

Я злилась на Тараса, на школу и на эту поганку Люсю. Как назло, именно в тот день, когда мне захотелось погулять с Тарасом в обновке.

Запиликал мобильник, оповещая о новой смс-ке.

«Сегодня приду поздно. Иди домой», – написал Тарас.

Я недовольно нахмурилась, сжимая телефон. Дурацкий день! Обведу его красным маркером, чтобы не затупить в октябре.

С противоположной стороны улицы слышались радостные возгласы и смешки: одноклассники дурачились, что-то бурно обсуждая. Я пригляделась: в шумной компании был Михаил. Он выдохнул облако пара, наверняка с вишневым ароматом – Михаил его обожал.

Одноклассник посмотрел на меня, и я поспешно отвернулась. После того случая на вечеринке стыдно было смотреть ему в глаза. Даже несмотря на то, что он предпочел мне Машку. Она девчонка неглупая, но ужасно стереотипная: светлые соломенные волосы, собранные в пучок, осторожно подкрашенные глаза и огромные приклеенные ресницы. Когда смотришь на них, сразу понимаешь, про кого пели братья Гримм5.

* * *

Говорят, завидовать плохо. А что делать тому, у кого ничего не было изначально? Добиваться всего самому, конечно, похвально, но поравняться с другими в статусе – проблематично. Особенно в двадцать первом веке.

Серый четырехэтажный дом с запущенным палисадником, но без мусора, встречал меня как всегда неприветливо. На весь двор расставили три фонаря: первый горел всегда, второй мигал на пути от ворот до моего подъезда, а в третьем давно выбили лампу. Зимой, когда рано темнеет, становится особенно жутко. Так и кажется, словно по пятам ступает маньяк, который собирается тебя либо прирезать, либо изнасиловать.

Раньше спасали наушники-капли, но потом я отказалась от идеи заглушать окружающий мир. Ровесники постоянно затыкают уши, лишь бы не слышать ничего, кроме музыки и собственных мыслей. И я была такой же, пока не решила взять волю в кулак и перестать портить слух.

Помню, как дико не хотелось подниматься по ступенькам. Всего три этажа, дом без лифта, все друг друга знают. Например, сосед сверху, когда слышит, что входная дверь хлопнула, сразу же врубает перфоратор. От него иногда так раскалывается голова, что хочется вывалить на лысую голову Федора Евгеньевича свежеприготовленную яичницу. Ему нравится сводить меня и бабушку с ума.

Мобильник завибрировал. Пришла смс с оповещением: «Пенсионное зачисление в размере 14.732 рубля». На квартплату уходит две тысячи, еще две я трачу на еду. Десять съедают одежда, лекарства для бабушки и учебники. Семьсот тридцать два рубля я откладываю на черный день, когда есть возможность. За последнее время моим достижением были две с половиной тысячи рублей, накопленные на джинсы, которые теперь вряд ли отстираются до прежнего вида. Жаба душит отдавать вещи в химчистку, когда можно сделать все самостоятельно.

Я зашла в квартиру. Ключ щелкнул в замке, перфоратор соседа тут же заработал; шаркающие шаги приблизились, дряхлая рука отодвинула шторку-перегородку, скрывающую спальню от коридора.

– Ты кто такая?.. – голос бабы Снежи прозвучал обеспокоенно.

Я смотрела в ее светло-зеленые глаза, такие же, как у меня, и видела себя через пятьдесят лет: съежившаяся, с седыми волосами, кучей морщин и плотно сжатыми губами. Когда я была совсем маленькой, то называла ее мамой.

Для меня она была всем: и мамой, и бабушкой, и другом. Пока не обнаружилось, что болезнь прогрессирует. Страшный диагноз – старческий маразм. Врач старался говорить мягко, намеками, но мы с бабой все понимали. Это конец. Пройдет несколько лет, и она полностью забудет меня, пока не произойдет очередная вспышка здравомыслия на несколько минут.

– Это я. Юстиния. Твоя внучка, – ответила я, сбрасывая тяжелый рюкзак с плеч и снимая кеды.

– Кто? У меня нет внучки! Уходи! – она указала трясущимся пальцем на дверь.

– Нет, я не пойду. Мы живем вместе уже шестнадцать лет, ба. Как ты не помнишь?

– Но…но…милиция! – взвизгнула она, подбежала ко мне и слишком резво для старухи вцепилась мне в волосы.

Пока я пыталась отцепить бабушкины пальцы, она порядком повредила мне кожу на голове – в руках бабушки остались черные клочья волос.

– Господи… – в ее глазах проступило сознание и на них навернулись слезы. – Внученька, прости меня!

Баба Снежа кинулась мне на шею, прижалась к груди и разрыдалась, шепча извинения. Я обнимала ее и гладила по спине. Такое у нас теперь почти каждый день в порядке вещей. Я прихожу из школы, теряю несколько волосинок, успокаиваю бабушку и отвожу ее в комнату, а затем кормлю ужином. В конце месяца я оплачивала счета, закупала лекарства для бабушки и пыталась выспаться.

Баба Снежа в последнее время испытывала трудности со сном. С ней нужно сидеть, как с маленьким ребенком, разговаривать и читать сказки. Она слушала мой голос и, успокаиваясь, засыпала. В детстве все было наоборот. Хотелось бы мне вернуться туда, чтобы она вновь была со мной, а не выпадала из реальности.

Труднее всего было оставлять бабушку одну дома – рассчитывать на соседей нельзя, просить чужих взрослых сидеть с ней даже за малые деньги – опасно, ведь сейчас развелось так много мошенников, что они могут заставить Снежу переписать имущество на них. А если она это сделает, то мы останемся без жилья. Конечно, я надеюсь, что мы с Тарасом сможем съехаться, но у него тоже нет своей квартиры. Он вырос в детском доме и по закону ему положена жилплощадь после наступления совершеннолетия, но Тарас объяснил, что эти несчастные двадцать квадратных метров придется ждать долгие годы.

Поэтому, когда я вижу одноклассников с их родителями, то представляю, что было бы, будь и у меня мама с папой. Заболела бы бабушка? Пришлось бы мне мучиться с оплатой счетов и экономить на бичпакетах6? Встретились бы мы с Тарасом, будь я примерной девочкой, которая ложится спать в десять, а встает в шесть?

Зависть проходит так же быстро, как появляется. Я пожимаю плечами, думаю, что такова моя судьба, покупаю себе банку пива и иду пить его на качелях. В местном магазине никто не спрашивает, сколько мне лет. Все прекрасно знают, что в августе мне исполнилось шестнадцать. Наверное, срабатывает человеческая жалость: «эй, посмотрите, это же та девчонка, у которой сумасшедшая бабка. Давайте просто продадим ей пивка». А, может, всем просто плевать. Никого не волнует судьба человека, пока он не станет опасен для окружающих или не откинется.

Покормив бабушку, я переставила звук мобильника в виброрежим и установила несколько будильников. Она каждый раз вздрагивает, когда из куска железа с кнопками льется музыка. Чтобы лишний раз ее не напрягать, я заглушаю вибрацию, вкладывая телефон в ящик с ватой.

На уроки уходит от часа до трех, если не задают рефератов. В последнем случае приходится тащиться в библиотеку, в спешке изучать книги, перепечатывать текст или писать от руки несколько листов формата А4. У меня нет компьютера и принтера, поэтому за печать в салонах плачу только в крайних случаях, когда без этого никак не обойтись. К счастью, несколько учителей настолько старые, что с радостью завышают мне оценку, как только видят заполненные вручную листы.

* * *

Тарас написал мне в половину первого ночи. Бабушка уже уснула, поэтому я на цыпочках прокралась в коридор, нацепила первую попавшуюся худи7, и выбралась на улицу. Дверь закрывала долго, чтобы ключ щелкал как можно тише.

Накинув капюшон, я вышла из подъезда. Тараса в темноте выдавал только красновато-оранжевый огонек. Он всегда дымит, когда приходит в мой двор. Мне никогда не нравился запах табака при активном курении, но остаточный слой на одежде Тараса доставлял странное удовольствие. Стоило где-то в другом месте вдохнуть похожий аромат, как у меня тут же пробуждались приятные воспоминания о свидании с парнем.

Некоторое время мы вглядывались в лица друг друга, освещаемые то и дело мигающим фонарем. Было странно смотреть на Тараса после сегодняшней просьбы, но я переборола себя и пошла к нему на встречу.

– Вышла, наконец, – сказал он, выдохнув в мою сторону облако дыма.

Я помахала рукой, разгоняя его, и напоминая, что не люблю это.

– Не хочешь извиниться? – спросила я, хмуро глядя на Тараса.

– За что?

– За сегодняшний отказ.

Мне нравилось спекулировать его эмоциями. Зная, что среди своих у него много запретов, я давила на эти больные точки, чтобы усилить эффект. Мне хотелось, чтобы Тарас чувствовал себя виноватым. Но выходило у меня это крайне редко.

– Нет, – он усмехнулся, сжимая зубами фильтр сигареты.

Я увидела его самодовольное лицо в свете фонаря и только сильнее разозлилась. Руки сами сжались в кулаки.

– Смешно, да? – голос прозвучал слишком грозно.

– Подумаешь, джинсы. Я тебе с десяток таких куплю, – ответил Тарас.

Он держался отстраненно, засунув руки в карманы штанов. На нем был официальный костюм, но без пиджака и галстука. Верхние пуговицы расстегнуты так, что оголена ключица. Я поежилась – сентябрьской ночью достаточно холодно, чтобы подхватить простуду или воспаление легких. Тарас не был курчавым, как те дети с огромными завитушками на голове, больше похожие на афроамериканцев восьмидесятых годов; его пряди вились, как пена на морских волнах, а глаза были по-щенячьи карими и порой казались огромными.

– Почему ты без куртки? – спросила я примирительным тоном.

– Сразу к тебе поехал, – Тарас кивнул головой в сторону на машину.

Он ездил на «шестерке»8 с тонированными стеклами. Когда я спросила его, почему никто до сих пор не запалил его, Тарас ответил, что у него поддельные права. И сделаны они на высшем уровне, поэтому беспокоиться не о чем. Он еще не был совершеннолетним, но мне нравилось ездить с ним на пассажирском сиденье. И плевать, что одноклассницы обсуждают БМВ или Ауди, – для меня всем был Тарас, а не его тачка.

– Все хорошо? – спросила я.

Он кивнул.

– Ты не пострадал?

– Пара синяков, пустяки, – он бросил сигарету на землю и затушил ее ботинком. – Разве что челюсть… – он прикоснулся к ней рукой и плавно повел в сторону.

Я подошла ближе и дотронулась до ушибленного места. Тарас тут же поймал ладонью мою руку и прижал к щеке. Чертов романтик. Фонарь зажегся и перестал мигать. Наконец-то я могу разглядеть лицо Тараса: грязноватое, с несколькими ссадинами и синяками, но ничего серьезного.

– Ты ходил в больницу? Челюсть проверял?

Он расхохотался, прижимая меня к себе.

– Кому нужна эта тупая больница. С челюстью все нормально, поболит и пройдет. А вот мое безутешное сердце…

– Боже, нет, – протянула я. – Ты опять читал дурацкие женские романы?!

– Больше ничего под рукой не было.

Иногда он слал мне смс-ки с подробными цитатами из женских романов. Когда ванильные сопли, когда драму, а когда по-идиотски описанные эротические сцены. Так Тарас выпускал пар. Он писал мне, получал комментарии, смеялся и успокаивался. Каждому нужен тот, кому можно выговориться, пусть и через чужие тексты.

Со временем стало понятно, что цитаты Тарас приводит не просто так. Когда он скучает, то шлет нелепые фразы о любви, когда ему одиноко – присылает драму, а когда разыгрывается фантазия, я вижу в смс-ках «нефритовые стержни».

Вздохнув, я взяла его за руку и подвела к качелям. Мы сели каждый на свою дощечку.

– Бабушке становится хуже. С каждым днем она увядает. Однажды я не смогу выходить из дома, потому что буду с ней, – на кончик носа попала холодная капля дождя. – Тебя это не пугает?

– Что?

– Вся эта…ситуация. Я, бабушка, лечение…я не смогу поступить в университет, получить престижную работу, – такие разговоры для меня были слишком тяжелыми.

В шестнадцать лет девушки обычно думают о том, как поцеловаться с парнем или лишиться девственности на выпускном. К сожалению, у меня накопилось много других забот.

Тарас взял мою руку и переплел наши пальцы.

– Думаешь, я тебя полгода просто так слушал? – спросил он.

Я пожала плечами.

– Откуда мне знать?

– Ты слишком много надумываешь. Не парься. Как в песне9, – фонарь зажегся, и Тарас подмигнул мне.

Не парься. Не знаю, почему, но его слова отпечатались в голове, как клеймо на коже.

* * *

У меня есть дурная привычка: всегда усложняю проблему, раздуваю ее до размеров слона, а когда все про нее забыли, начинаю старательно размахивать руками. Эта привычка помогла мне сделать из себя личность. Собрать по кусочкам с нуля и показать окружающим, кто я такая.

Через несколько дней после моего коллапса в наш класс пришла новенькая. Ее глаза закрывали огромные черные очки. Я сочла их нелепыми и подумала про себя, что это опять какая-то мажорка.

Через минуту нам сказали, что Аня будет учиться у нас месяц по ее собственному желанию. Инна Игнатьевна сказала, что Аня – слепая, и что кому-то нужно будет ее сопровождать.

Обежав взглядом класс, Акула протянула руку и указала пальцем на меня. Отлично, подумала я, только нянькой заделаться не хватало.

Номер: 1.

Имя: Людмила Богачёва.

Ущерб: 2.500 рублей и испорченные джинсы! С нее запустилась цепочка.

Уязвимость: лишний вес.

ВЕРДИКТ: вне списка / в списке