Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Евгения Овчинникова, Елена Ивченко, Алла Ботвич, Алина Пожарская, Лада Щербакова, Инесса Гроппен, Анна Златковская, Наталья Волкова, Артём Сошников, Надежда Алексеева, Мария Анфилофьева, Юлия Ульянова, Илья Зыченко, Ольга Аникина, Дина Неверова, Наталия Лизоркина, Татьяна Млынчик, Мария Рыбникова
3,2
(6)
© Млынчик Т., 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Перед вами дебютная книга победительницы издательской программы арт-кластера «Таврида» Татьяны Млынчик. Таня – выпускница факультета журналистики Санкт-Петербургского государственного университета, живет и работает в Санкт-Петербурге. Журналистика и проза занимают большое место в ее жизни, она пишет с подросткового возраста. В 2020 году Татьяна впервые приехала на форум молодых деятелей культуры и искусств «Таврида», представив там свой роман «Ловля молний на живца». Он был высоко отмечен ведущими российскими писателями и редакторами. И неслучайно.
В романе исследуется тема взросления нынешнего поколения тридцатилетних, честно и без прикрас. Вместе с разгадыванием тайны возникновения собственной сверхсилы главная героиня Маша Депре раскрывает историю своего происхождения и свой потенциал: уникальную ситуацию, сформировавшую людей, рожденных в конце 1980-х, которые продолжают искать свою идентичность и сегодня, а когда были подростками – экспериментировали, меняли маски, безуспешно разрушали себя, цеплялись за субкультуры и собственные стереотипы.
«Ловля молний на живца» – один из самых ярких дебютных романов этого года. Мощный, как разряд электричества, бьющий и попадающий точно в цель. В наши сердца.
Алёна Ракитина, эксперт по направлению «литература» арт-кластера «Таврида»
Моим бабушкам, Зинаиде Ливановой и Стефаниде Млынчик
– Тебя прямо ими и задушить? – Мама держала в руках пару черных колготок, висевших, словно грустные заячьи уши.
Эти плотные колготки в катышках были поддеты для тепла под Машины джинсы сегодня утром, когда она уходила в школу. Теперь она вошла домой, едва успела стянуть с ног большие синие кеды и прошлепать мокрыми носками на кухню глотнуть сока (голова трещала от утренней водки), как оказалась в отеческом чистилище.
– Мы были в школе. – Мама брезгливо кинула колготки на стол. Одна нога угодила в папину пепельницу. – Нам выдали шмотки, которые принесла и сложила директору на стол мама некоего Влада. Твои шмотки, Маша! Говорят, вы устроили у них дома притон. Опять носишь эту дрянь! – Мама царапнула пальцем по Машиному лицу и задела шарик в ее губе. Больно. Вынимать сережку было поздно.
Она стояла перед родителями и крутила в голове набор несусветных отмазок. Сказать, колготки не ее, начать орать в ответ, сказать, чужие колготки, Юлькины, сказать, дала свои вещи другой девочке… Лоб будто скребли изнутри ложкой, силясь собрать с черепа остатки мозгов. Она заговорила:
– Утром гуляли с ребятами на Дворцовой… Первые два урока отменили. Хлынул дождь. Влад предложил переждать у них на Миллионной.
Маша говорила отрывисто и смотрела на свои носки. Голубые разводы краски от кед на белой ткани походили на мамины акварельные упражнения. Она ждала, что мама прервет поток вранья своим криком, швырнет что-то на пол или в саму Машу, но этого не произошло. Все-таки им ничего не известно.
– Пока шли, я поскользнулась и грохнулась в лужу. Вымочила штаны. В комнате его сестренки сняла колготки, чтобы на батарее посушить. Мы музыку слушали. Мальчики решили выпить пива. А потом вернулась с работы мама Влада. Разоралась, что Влад прогуливает. И на нас с Ваней… Мы убежали в школу. Колготки остались там, дома.
Мама смотрела, не моргая. Папа хмуро пялился в ленту сигаретного дыма.
– Есть уверенность, что ты по-человечески готовишься к поступлению в политех? – вступил он наконец в разговор.
Маша молчала.
– Маша, это уже2 не девятый и не десятый, – сказала мама своим обычным голосом. – У тебя на этой неделе первая олимпиада. Другие сидят и пашут. А она шляется по чужим квартирам… Я ведь этого мальчика даже не знаю. Из какого он класса?
– Из «Б», – Маша взяла в руки ступку для специй и завозюкала по дну тяжелым пестиком, – мне реально не повезло. У Влада проблемы в школе… Не надо было с ними идти…
– Забирай колготки. – Мама указала подбородком в сторону пепельницы. – И вытащи эту фигню из губы.
Маша подобрала свою вещь и отправилась в комнату. Плотно затворила дверь и первым делом стянула мерзкую, напоминавшую о сегодняшнем грандиозном позоре одежду. Конечно, никакого падения в лужу не было. Утром Маша узнала, что у Шалтая, парня с Малой Садовой, на которого она запала пару месяцев назад, появилась телка. Это известие сразу пришибло ее, и захотелось напиться. Даже не захотелось, а понадобилось. Пошла к Владу. В пятикомнатной, недавно расселенной коммуналке на Миллионной улице, где вовсю шел ремонт, началась злая тусовка с Ванечкой, распитием литра водки под музыку с компа, курением «Таволги» прямо в комнате.
Ванечка перекрикивал панк-рок:
– Дался тебе этот Шалтай? Никогда его не понимал. Мрачный черт. В путяге учится…
Ванечка был Машиным однокашником и, пожалуй, единственным близким другом. Когда бутылка «Охты» была раздавлена, возникла олигофреническая затея: «А давайте, чтобы протрезветь, примем холодный душ». Бессвязный бред. Разделись до нижнего белья: Маша – до трусов с лифчиком, Влад и Ванечка – просто до трусов, затем все залезли в старинную чугунную ванну. Тут-то в замке и заколупался ключ. Как ошпаренные выскочили из ванны и, оставляя за собой лужи, кинулись в комнату натягивать шмотки. В это время мама Влада вошла в квартиру и начала голосить. Ванечка никак не мог найти одежду и принялся открывать шкафы. В карусели пьяного безумия ему попалась полка с одежонкой младшей сестры Влада, и он стал хватать крошечные кофточки, шапочки, мама Влада выдирала их из его рук и несвойственно для взрослой тетки крыла ребят матом. Маша быстро оделась и вышмыгнула в прихожую. Ванечка нашел какие-то широкие штаны и первый попавшийся свитер, тоже выбежал, они впрыгнули в кеды, Влад крикнул: «Сваливайте!», и они, схватив рюкзаки, скатились вниз по лестнице, мчались по Миллионной, а когда увидели, что погони нет, встали, закурили и побрели в школу. Очень хотелось пить.
В гардеробе Маша стянула куртку и увидела, что впопыхах напялила кофту задом наперед. Спряталась за вешалками и, пока переодевалась, несколько раз больно ударила током сама себя. Потом в столовой выпила три стакана компота подряд и отправилась на химию. Ее тошнило от водки, но к пятому уроку это прошло. О том, что мама Влада пришла в школу и рассказала обо всем увиденном завучу, который тут же вызвал Машиных и Ваничкиных родителей, она не подозревала. Сейчас хотелось забыть эту жуткую грязь. Чтобы не думать о том, какие выводы из пересказа сцены сделают учителя, Маша достала методички и принялась взаправду готовиться к олимпиаде. Хотя и было понятно, что по олимпиадам ей не поступить: это будет лишь репетиция. Скоро мама позвала ужинать.
Пока ели, папа рассказал о бестопливном генераторе Джона Серла, и Маша пообещала себе назавтра железно пойти на лекцию в политех. Тем более в расписании стояла лекция профессора Кьяницы. Маша обожала этого наглого мудреца с первого визита в Политех. Тогда миниатюрный человек в пушистом свитере вскочил в аудиторию, как мяч, и изобразил на доске знак вопроса.
– Думали, намалюю какой-нибудь хитрый график? – спросил он, обращаясь не столько к трем десяткам сидевших на трибунах удивленных абитуриентов, сколько к воздуху сводчатой старинной аудитории.
Ему не ответили.
– Или накатаю формул до потолка, как умница Уилл Хантинг, и объясню по ним устройство вселенной? Видите это? – Он ткнул пальцем в белую пластиковую розетку под доской, а потом достал из-под волосатого свитера мобильник, взял со стола провод со штепселем и воткнул в сеть. – Каждый из вас делает так по два раза в сутки. Мы сидим на электрическом токе, как на героине!
Он вышел вперед и посмотрел на студентов, вцепившись кукольными ручонками в столешницу у себя за спиной.
– Думаете, его дали нам для этого? Чтобы заряжать погремушки, которые обращают нас в зомби? Нет? А для чего тогда? – Он откинул седую голову назад. – Может, чтобы казнить людей в тюрьмах, как у Ильфа и Петрова? Девушки скажут: бить злодеев электрошокером! Или, предположим, прикупить электрозабор для собаки на даче, чтобы не убежала? Или… реанимация, поддержание жизни в больнице, богоугодное дело, так ведь? Для этого? Есть версии? Стройка? Нет?!
Соседи Маши по партам ловили каждое его слово.
– Правда состоит в том, что ни я, а я здесь сорок лет, ни еще хоть один ученый в мире до сих пор так и не поняли, что же такое электричество! Зачем его спустили вниз. Я говорю «спустили», потому что его выдали нам как стопку белья в плацкарте. И разобраться, где у этого пододеяльника изнанка, какие клопы в нем прыгают, нам с вами предстоит в ближайшие пять лет. Смотрю на вас, зелень, и думаю: в их-то потоке и сидит тот, кто раскусит тайну, над которой мир бьется с тех времен, когда Никола Тесла сбрил свои усы.
Маша сразу примкнула к братии фанатов эксцентричного профессора. Он стал единственным привлекательным фактором будущей учебы, на которую с щенячьим энтузиазмом смотрели все вокруг, кроме самой Маши.
На следующий день после уроков она успела спуститься в метро «Невский проспект», но получила сообщение от Юльки о том, что Шалтай на Садовой. Один, без бабы. Она сделала шаг назад от дверей электрички, опустилась на скамейку. С пять минут смотрела на плывшую мимо массу людей, а потом вскочила и зашагала к выходу в город. Стояла последняя весна ее детства, и жизнь была гораздо хитрее, чем законы физики. В конце концов, профессор Кьяница сидит в политехе уже сто лет. А Шалтай может исчезнуть в любой миг. Она даже не знала его настоящего имени, как не знала имен многих ребят. Да и какие имена, когда есть Тощий, Дырявый, ЧиЧи, Жижа, Мех? Ведь так интереснее. А интересным на Малой Садовой, в конце девяностых превращенной в пешеходную зону со скамейками и причудливым шаром-фонтаном, где во дворах и в окнах легендарного магазина «Парнас» в начале двадцатого века днем и ночью терлась альтернативная молодежь Петербурга, было все: широкие штаны, стихи Лехи Никонова, пирсинг, скейтборды, музыка.
На улице пахло апрелем, и в одном из дворов на детской площадке, как обычно, гулял весь зоопарк их компании. Пили портвейн «Алушта» и обсуждали пост-рок, сидя на поребриках. Маша поздоровалась. Шалтай тоже тусовался здесь, она еще из арки приметила его красную кепку. Маша только столкнулась с ним взглядом и сразу наклонилась к зажигалке: слишком хороши были эти кофейные глаза. Говорили, что он работает на ночном мусорном грузовике, чтобы оплачивать учебу в техникуме. Он был помешан на ню-мéтале, независим и груб. Машу не замечал. А она наблюдала за его диковатостью, злой гордыней, так отличавшей его от других парней, нелепых и несобранных, а увидев однажды, как он взрослым метким жестом сыпанул мелочь местному бомжу Робинзону, Маша влюбилась окончательно.
Сегодня он топтался во дворе один. Может, врут все про его девчонку? Поправил прядь черных волос на лбу. Его кеды были в порядке. По кедам можно легко понять, что перед тобой за тип. Скейтовый «Электрик» – как раз для Маши. Она попросила плеснуть ей портвейна. Выпила один стаканчик. Потом еще один. Во рту стало пряно. Захотелось добавить туда дыма. Закурила. К ней подсел Влад, и они принялись обсуждать утреннее отключение электричества в школе. Похоже, переклинило проводку и в классах замигал свет. Их учительница Галиша застыла с открытым атласом в руках и молча уставилась на потолок, где как цикады гудели длинные, похожие на мечи джедаев люминесцентные лампы. Когда Маша вместе с другими вышла из класса и во тьме зачарованно наблюдала водопад искр, лившийся из щитка в рекреации, ее схватил за руку Ванечка. И пока школа ждала возвращения света, они целовались за вечно отключенным лифтом. С Ванечкой так было всегда. Ванечка был привычный как матрац на даче. Занятно: один и тот же человек – тот же запах, те же шершавые губы, та же белая футболка. Но стоит неведомому реле внутри отойти, и былых разрядов больше нет, убежали навсегда. Прозвенел звонок, она вынула его руку из своих штанов, они глупо разоржались и побрели каждый на свой сорванный урок через толпы визжавших как щенки третьеклашек с лазерными указками.
Маша вспомнила эту руку на своем теле и уставилась на собственную ладонь. Розоватая кожа и парочка формул для алгебры, начирканных красной гелевой ручкой. Было в этой руке кое-что странное. От изучения ладоней ее оторвал появившийся в поле зрения черный кед «Электрик». Он носком врезался в ее кед, ярко-оранжевый, замшевый.
– «Борланды»? – Он кивнул на кеды. – Как у барабанщика «Дефтоунс». Где ты такие достала?
– На углу с Невским большой «Адик», – ответила Маша и потянула носок на себя, делая вид, что любуется. На самом деле ее сердце стучало на кончике этого носка, как огонек святого Эльба на мачте корабля в грозу.
– Это сумасшедший стиль. Я думал, у нас их не бывает. Разве что на секондах. Мажорка, что ли? – И он отступил от ее носка.
– Копилку разбила, – бросила Маша в ответ. На самом деле папа на прошлой неделе выдал ей деньги на новые кеды. Но сказать об этом было стыдно. Быть богатым стыдно. И благополучным тоже. Стыдно и скучно. С этими мажорами сразу все ясно. Маше не хотелось, чтобы ему про нее что-то было ясно. Он наклонился. Так близко, что она увидела круглую сережку в мочке его уха и учуяла запах пива и еще чего-то, вроде березового сока. Бесцеремонно обогнул ее и затушил окурок о край урны прямо рядом с ее алевшими в вечернем солнце волосами. А потом отошел к стайке парней. У нее в ушах стучала кровь, казалось, ее тело просвечивает, как пляжная пластиковая сумка сорокалетней тетки, только вместо лосьона и трусов все вокруг видят у нее внутри нелепое намерение потащиться за Шалтаем и вписаться в беседу про гитары и комбики, в которых она ничего не смыслит. Мысль о комбиках навела на воспоминание о колдовских приборах в лаборатории политеха. Удачу, которую ей посулила секретная примета. Она отклеила себя от скамейки и, перебросив копну волос с одного плеча на другое, незаметно пристроилась к кружку, где пускал клубы дыма и разглагольствовал о музыке он.
Однажды, еще до новогодних каникул, Машин папа, который время от времени читал лекции в политехе, подбросил ее на машине. Она притащилась в лабораторию на час раньше начала занятия и бродила среди наваленной здесь электрической снеди; амперметров, ретомов, вольтметров, других спящих исполинов для низковольтных и высоковольтных испытаний. Приборы напоминали блоки разобранного космического корабля и валялись тут со времен, когда профессор Кьяница только начал свои философские поиски. Вдруг в аудиторию завалилась стайка старшекурсников. Долговязая девица с конским хвостом брезгливо покосилась на Машу, она поспешила ретироваться в дальний угол и провела пальцами по пыльному экранчику миллиамперметра, чтобы занять руки и спрятаться от оценивавших взглядов.
– И этот дебил будет мне доказывать, что закон Кулона – херня, не имеющая под собой никакого теоретического обоснования, – басил один из студентов, грузный кудрявый кавказец. Маша украдкой покосилась на них, но тот обдал ее взглядом, полным такого нескрываемого энтомологического интереса, что она покорно опустила глаза. Тут-то и заметила, что стрелка под стеклом амперметра следует за ее пальцем. Отняла руку, стрелка упала на ноль. Приподняла прибор. В стороны полетели клоки пыли. Провода не наблюдалось, амперметр был не подключен к сети. Маша подошла к другому прибору, зеленому вольтметру. Тронула его. Магия повторилась! Она вдруг оказалась в том эфемерном состоянии, когда от удивления можешь рассказывать о приключившемся с тобой чуде хоть продавщице в магазине, и на грани того, чтобы, отбросив стеснение, обратиться за объяснением к студентам, но их позвали, и они гуськом вышли из лаборатории. Профессору Кьянице сказать побоялась. Потому что он ведь вытащит на трибуну перед группой и устроит суд Линча, а потом ее не примут на факультет ни за какие коврижки. Она стала водить пальцами по приборам каждый свой визит в политех и по живучести стрелок определять, удачные сложатся выходные или нет. Удачей в Машином универсуме последние недели числилась случайная встреча с Шалтаем. Накануне дней, когда ее жизнь навсегда переменилась, стрелки всех приборов радостно прыгали.
Маша топталась в кружке ребят и не решалась вставить слово: как бы Шалтай не счел ее идиоткой. Рядом возникла ее приятельница Юля, протянула Маше банку джин-тоника и затрещала о своем мудачке бывшем. Маша ухватилась за синюю банку, как за буек, и долго не выпускала ее из рук, а когда разжала пальцы, реальность плыла мимо отрывистыми клочками. На одном из таких клочков они с Шалтаем, который накинул поверх кепки капюшон, вдвоем стояли в арке, снаружи в сумерках лил и погружал Малую Садовую в прозрачную слизь дождь, а они обсуждали последний альбом «Дефтоунс». Маша не знала этого альбома, но притворялась, что диск уже у нее есть, и паниковала, что следующий вопрос оголит ее невежество. Шалтай долго чиркал зажигалкой возле ее рта, а та все не хотела загораться. А когда Маша взяла ее из его влажных рук, взорвалась с хлопком, от которого Маша в один миг протрезвела. Потом он ушел с парнями за добавкой, они с Юлей стояли на Садовой около квадратных клумб, и Юля ревела, потому что бывший при ребятах обозвал ее шлюхой, и тянула Машу за рукав уйти, а та ждала, что Шалтай вернется, но сказать об этом стыдилась. К ним подбежал Влад, попросил сигарет и сообщил, что послезавтра после школы все едут в Сосново. Послезавтра Маша не могла никуда ехать, потому что в политехе была олимпиада, но, когда Влад принялся перечислять, кто собирается в поездку, и в списке искрой мелькнуло «Шалтай», ее щеки налились горячим, она поддалась наконец Юле, и они зашагали в сторону подземного перехода через Невский, а в метро Маша уже не могла думать ни о чем другом, кроме как осуществлении бешеного желания оказаться в Сосново вместе со всеми. Вместе с Шалтаем. И там, в чаду тусовки, панк-рока, алкоголя, а главное, целой нереально длинной совместной ночи, у них точно бы все завязалось. Оставалось придумать, кого отправить вместо себя на олимпиаду.
Дома Маша закрылась в комнате и взялась за телефон. Пообещала одному вечно красневшему Снусмумрику с курсов поход в театр за то, что тот попробует написать две работы ручками с разными чернилами. За себя и за нее. Маме сказала, что после олимпиады едет с ночевкой к Юле, и мама даже как-то сразу поверила. Слово «олимпиада» затмило прочие слова – «с ночевкой» и «рисовать газету».
На Фин Бан он притащился с телкой.
– Кто это? – Маша подбородком указала Владу на эту парочку.
– Как кто? Шалтай. Вы ведь знакомы, – Влад рассеянно рылся в пакете с провиантом, который состоял из батонов-нарезок и многочисленных кирпичиков лапши «Доширак», – да и дама его. Лиза, кажется.
На дачу приглашал добродушный панк Юрка. Участок в трех километрах от станции Сосново. Два дома – старый и новый. Отсутствие родителей гарантировано. Маша курила сигареты одну за другой и старалась не смотреть на Шалтая и его девицу. Та потрясала длинными кудрями цвета патоки из-под красной вязаной шапки: миниатюрная. Маша начала помогать Юрке с организационными вопросами: он не мог подсчитать, сколько нужно еще докупить колы для водки, как вдруг из метро возник Ванечка. Маша бросилась ему на шею.
– Воу, Машка, – с улыбкой выдохнул тот. – Полегче. Током бьешься.
Спустя полчаса в электричке Шалтай с бабой сидели спиной ко всем, делили одни наушники на двоих, а Маша мрачно пила водку с Владом и главным дурачком их компании – Спанч Бобом. Ванечка и другие парни ушли в пахнувший мочой и грохотавший, как шкаф с кастрюлями, тамбур. Им взбрело в голову покурить зеленый чай. Скоро оттуда понеслись вопли, хохот и пение. На дачу шли больше часа, сбились с пути от станции, Маша по колено вымочила джинсы в снегу, который, несмотря на весну, обильно лежал за городом. Парни продолжали горлопанить песни и беситься. Спанч Боба дважды вырвало: один раз в электричке и один раз на пустынной станции.
Наконец подошли к даче: Юрка открыл ржавую калитку, сделанную из спинки кровати с шариками на столбиках, и через веранду запустил всех в старый дом. Тусовка рассредоточилась: второй этаж, комнаты со свернутыми матрацами, обои в ромбик родом из пятидесятых. Пахло сыростью, сеном, и не было света. В мезонине нашелся треснутый кальян, и парни завозились с растопкой. Маша потащилась с Юркой в запертый новый дом, ключей от которого не имелось, чтобы залезть внутрь и включить везде электричество. Шалтай исчез. Перешагивая талые лужи, обогнули новый дом, зашли на просторное крыльцо, а потом влезли внутрь через узкое окно около входной двери, стекло из которого Юрка бережно вытащил. Внутри было темно.
– Аккуратнее, Маш, тут все в мелу. Вон щиток. Разберешься?
Маша вскарабкалась на тумбочку и открыла пластиковую дверцу размером с учебник по английскому. На самом деле она открывала электрический щиток первый раз в своей жизни и не представляла, что делать, чтобы включить свет. Но все знали, что она поступает в политех и высокопарно треплется об электричестве. В щитке рядками тянулись разноцветные пластиковые рычажки и валялась пара мертвых бабочек. Маша чихнула. А потом отважилась коснуться выключателей и потянула крайний рычажок. Мир схлопнулся в тот же миг, и ее втащило в щиток.
Она увидела чердачную комнату. Деревянные стены в грубых досках исписаны баллончиками, две односпальные кровати близко, как в купе поезда, и мутное квадратное окошко. За ним – сосны на фоне бледного неба. На кровати, прислонившись к стене, как были – в куртках, шапках и кедах, сидели Шалтай и Лиза. Она распутывала провод от наушников, а он смотрел перед собой. Прямо на Машу.
– Зачем ты меня сюда притащил? Вов, если честно, я в шоке, – сказала Лиза.
Вова. Вот, оказывается, как его зовут.
– Лиз, а чего ты хотела? Поехали за город… с ребятами…
– С ребятами? – она перешла на яростный шепот. – С этими маргиналами? Знаешь, что я видела, когда от станции шли? Лысый стал ссориться с девчонкой, она плакала, а потом он ей пощечину отвесил. Они же в неадеквате. Я спать тут не собираюсь.
– Могла еще в городе сказать, что тебе в падлу ехать? Я предупреждал, что это не мажорская дача. В Питере ты походами бахвалилась…
– Я знала, что тут такая публика? Давай назад. Мы успеем обратно. Электрички еще ходят.
– Не пори ерунды! Вина выпьем… Подружишься с девчонками.
– Они на меня смотрят, будто сейчас сожрут. Особенно эта, с красными волосами. Неприятная, если честно. А еще страшная. Фу.
Маша хотела ответить, но ее поставили на тихий режим. Она спустилась вниз на первый этаж. Тут вовсю пыхтел кальян, а где-то в клубах дыма кашлял Спанч Боб. Потом оказалась на улице и проследовала ко входу в новый дом. Стекло по-прежнему было вынуто, и она заглянула внутрь. Там на полу Маша увидела себя. Вся одежда в меловых разводах, волосы растрепались, а над ее лицом склонился Юрка и отрывисто ее целовал. Она попыталась оттолкнуть его и всхлипнула. Закашлялась. Села. Ноги проехались по грязному полу.
– Юрец, – раздался голос Ванечки, – что со светом? – Ванечка просунул голову в оконный проем, а когда различил Машину фигуру на полу, мгновенно заскочил внутрь.
– Вань, – простонала Маша. Тело пронзали сотни иголок. Словно она отлежала его целиком.
– Машу током долбануло, – сказал Юрка. – Она копалась в щитке, а потом на метр отлетела, как в клипе «Кардиганс».
– Вот черт! Надо скорую!
– Не надо, – произнесла Маша, садясь. – Дай лучше попить.
Ванечка помог ей подняться на ноги. В тело вернулась чувствительность, только пальцы слегка покалывало.
– Как ты? – спросил Ванечка.
– Уже лучше, – соврала Маша и полезла через окно на воздух.
Покачиваясь, побрела в сторону уличного сортира с окошком на облезлой двери. Ванечка крутился рядом, спрашивал, как она, а убедившись, что она более-менее в сознании, присоединился к бухающей во тьме старого дома братии.
Маша сидела на скамейке за сараем, смотрела на утопавший в сумерках лес за наполовину поваленным забором и размышляла. Разглядывала свои ладони как что-то чужеродное. По телу гулял ток.
Из-за угла дома показалась голова Юльки:
– Ты чего тут одна? Прикинь, эта шалтаевская Лиза убежала… Свалила на станцию.
– Как же это… А он что?
– Он отрубился на веранде. Парни адски накурились.
– Так зачем было ее отпускать? Видела, какие тут гопари?
– Слушай, мне сейчас не до нее. Ей три раза сказали, что это бредовая затея. Как горох об стену. Тупая, по ходу.
– Надо ее догнать.
Есть ее номер?
– У всех сели трубки. Света-то нет. Не, я пас. У меня ноги мокрые. Пойду пацанов пну.
Маша вздохнула. Вернулась в дом, намотала на шею шарф, который висел на плешивых лосиных рогах при входе. В комнатах было тихо. Она не стала никого ждать, взяла рюкзак и вышла за ворота. В какой стороне станция, помнила четко. Если эту дуру изнасилуют, у всех будут грандиозные проблемы. Долго брела мимо пустых черных дач. В это время года сюда никто не приезжал. Уже на подходе к станции, в месте, где обрывались многочисленные рельсы, она увидела в самогонном свете фонаря силуэт, напоминавший Лизу, только без шапки. Силуэт быстро приближался. Маша махнула рукой. Когда Лиза подошла, стало заметно, что по ее щекам текут слезы.
– Эй, – прошептала она, – драпать надо! Там человек десять, пристали. Пьяные.
Маша посмотрела в сторону перрона. Из тьмы показались бредущие в их сторону фигуры.
– Иди сюда, – донесся до Машиных ушей наглый и убедительный бас.
– Спокойно пойдем, – сказала Маша, – отстанут.
– Не отстанут. Лучше в участки… Надо уйти с дороги. У них машина.
Лиза взяла Машу за локоть, и они побежали. Сначала медленно, как люди, которые давно не бегали, а потом быстрее и быстрее. Рюкзаки неудобно скакали на спинах.
– Нам бы из пятна света вырваться, в деревья…
Маша слышала погоню. За ними действительно гнались. Если вначале она решила, что там стайка пьяных деревенских парней: отойдешь на сто метров, как от лающих псов, они и отцепятся, то это был не тот случай. Пробежали метров пятьсот, Маша успела вспотеть, а потом оказались на шоссе. У нее мелькнула мысль, что можно и машины останавливать, махать руками, орать. За асфальтной дорогой чернел лес, и они стремглав нырнули в деревья. Отбежали от дороги – по колено в снегу, а потом опустились на четвереньки и просто поползли. Земля уходила вниз покатым уклоном, и девочки очутились в яме, похожей на минную воронку. Там обе остановились и осмелились обернуться. Преследовавшие их фигуры ринулись в разные стороны по шоссе. Подъехала тонированная «девятка». Хлопнули дверцы. Машина свернула на проселочную дорогу, ведущую к даче Юрки.
– Что делать-то? – шепотом спросила Маша.
– Не знаю. – Лиза терла пылавшие щеки, которые после совместного бега уже были Маше не так противны. – У нас дача в Орехово, в десяти километрах. Я туда хотела.
– Может, обратно к Юре? – Маша судорожно застегивала куртку на верхние кнопки под подбородком.
– А вдруг эти туда завалятся? Я бы к нам на дачу лучше… Но пешком долго, часа два. Не прятаться же от каждой машины… Вообще, там ночует брат. Если бы откуда-то ему набрать…
Машин телефон тоже сел. Она подняла глаза на бледно-янтарное небо в каемке из сосновых крон. Потом посмотрела на свои пальцы.
– Дай-ка телефон.
Взяла в руки розовую, похожую на кусок мыла «Нокию». Зажала трубку между ладоней. От Лизы отвернулась. Что делать, не знала, действовала наугад.
– Маш… – шепнула Лиза.
Маша не отреагировала.
– Маша, мне кажется, там…
В момент, когда «Нокия» победно завибрировала, Лиза накинулась на нее сзади, повалила ее в ежистый весенний снег, а с шоссе раздался чудовищный гром выстрела. Чиркнуло стволы деревьев над головами.
– Твою мать, – прошептала Маша и посмотрела на экранчик телефона. Батарейка показывала двадцать процентов заряда. Она сунула трубку Лизе. Выстрелы прекратились. Машино тело била дрожь. Через полчаса они сидели на заднем сиденье белого джипа, а брат Лизы смачно отчитывал их. Они подкатили к забору, перед которым росли аккуратные пушистые ели. Ворота отъехали вбок, и Маша увидела отделанный голубой вагонкой дом.
– Ты не против у нас заночевать? – спросила Лиза.
– Не против, – ответила Маша. На самом деле она ликовала от возможности оказаться в чистом доме, где был водопроводный туалет и горел камин. Где им навстречу вышел смешной черный кот и в комнатах пахло чистым бельем. Брат угостил девочек глинтвейном в причудливых бокалах с ручками. Лиза постелила Маше в гостевой спаленке с дюреровским кроликом на стене, и она спала долго и самозабвенно, а утром даже не поняла, где находится. Внизу Лиза во фланелевой пижаме, напевая, жарила блины. Открытка. Маша зарядила телефон и позвонила маме. Потом они собрались, и Лизин брат довез ее до Просвета. Дома час отмокала под душем, а очнулась от стука в дверь, в которую, голося, ломилась мама.
– У тебя телефон разрывается, возьми трубку!
Звонил незнакомый номер.
– Ты где? Что с вами стряслось? – Маша с изумлением осознала, что говорит с Шалтаем. – Я слышал, за вами местные упыри с сайгой гонялись! Где Лизка?
– Я дома. Да все хорошо уже. – У нее перехватывало дыхание. – Нас с шоссе забрал ее брат. Переночевали у них в Орехово.
– Спасибо, что пошла за ней. Какой же я мудак!
– Да ладно тебе. Ты просто уснул. Так бывает.
– Должен был сам за ней пойти. И за тобой. И вообще никуда вас не пускать. Как шавка себя повел.
– Брось. Мы ведь целы.
– И я этому страшно рад. Слушай… На вечер какие планы? Сегодня в «Молоке» играют «Кирпичи». У наших вписок на целый полк. Пойдешь?
– Можно.
– Супер. Встретимся там? Или на Восстания?
– Давай я туда сразу приеду.
– А ты Лизе передашь, что мы идем все? Мне до нее не дозвониться.
Лиза в самом деле дала Маше номер, когда они прощались на Просвете. Лиза готовилась к поступлению на филфак. Маша сомневалась, что та продолжит общаться с тусовкой. Это была девчонка иной среды. Из среды фондю с подружками. Фортепьянных концертов. Пеналов с разноцветными ручками. Всего такого. Невинного. Но от просьбы Шалтая уклониться не посмела и позвонила. А Лиза с готовностью согласилась пойти. И, как показалось Маше, не из-за парня: о нем Лиза даже не спросила, а в продолжение их общения с Машей.
В подвальном клубе «Молоко», названном так в честь старого советского универсама, было шумно, в воздухе стояла пахучая дымка, а из зала несся глухой барабанный стук. Стены дрожали, повергая публику в сладостное предвкушение концерта. Маша с пластиковым стаканом пива сидела в вестибюле, обклеенном пестрыми афишами. Наконец в дверях она увидела Шалтая и других парней с Малой Садовой. Он послал ей котовью улыбку и вздернул подбородок в знак приветствия. Она ждала, что он подойдет, поцелует в щеку, а она расскажет о ночи. Она десятки раз репетировала эту историю, пока ехала в метро. Но он жестом изобразил идущего человечка и указал в сторону бара, а потом отвернулся и исчез в толпе. Маша глотнула пива.
– Маша! – Неожиданно к ней подсела Лиза. Она была в клетчатой рубашке, а на голове снова возникла глуповатая шапка, но уже горчичного цвета. – Давно приехала?
– Привет!
– Что за группа выступает? Так прикольно, никогда не ходила на такие вечеринки. Только в Финляндии на концерт. – Лиза энергично крутила головой. – Финны прыгали со сцены, и их передавали по залу прямо на руках.
– У нас тоже прыгают, – хмуро отозвалась Маша. Ей не хотелось болтать. Проводить Лизе экскурсию. А тем более озвучивать, что Шалтай уже здесь. Ей хотелось напиться вдрабадан и найти его. Чтоб вокруг никого лишнего. Из зала раздались призывные аккорды, и толпа из бара, тесных проходиков, туалетов повалила туда, где под низким сводчатым потолком расположилась камерная сцена, освещенная лучами фиолетовых софитов. Маша с облегчением погрузилась во мрак.
– Ты чего такая грустная? – кричала Лиза сквозь волны звука.
В толпе Маша сразу же нашла глазами кепку Шалтая. Он поднял в воздух сжатую в кулак руку и двигал ею в такт музыке. Пел. Ее не видел совсем.
Несколько ребят прыгали со сцены. Маша с комом в горле наблюдала за ними, за Шалтаем, который с улыбкой ловил этих падавших ребят, передавал их размахивающие кедами в воздухе тела, чтобы по ладоням зрителей они доплыли до конца зала, и ей захотелось также оказаться на руках Шалтая. Чтобы он наконец посмотрел на нее и коснулся ее. Чтобы он поймал ее, когда она будет падать в пропасть в рожь этих татуированных рук.
– Я прыгну, – крикнула она Лизе в ухо и сунула ей свой рюкзак.
Протиснулась к сцене через толпу потных краснолицых сверстников. Рядом с колонкой дала двум бесновавшимся волосачам понять, что хочет наверх. Ее подсадили. Качнувшись, поймала равновесие на краю сцены, оказавшись спиной к музыкантам. Танцевала, подняв руки, и люди внизу хлопали ей. Она искала глазами Шалтая. Почувствовала внутри нарастающий электрический заряд. Шалтай кричал в ухо другу, отгородив рот ладонью. Сколько раз этот козел ее динамил?
– Давай! – крикнула она, но голос сгинул в сдавливавшем барабанные перепонки море звука. Закрыла глаза, и что-то внутри затрепетало. Ее пальцы мелко дрожали. Оттолкнулась кедами от липкой поверхности сцены и прыгнула.
И были бесчисленные сгущавшиеся руки людей. Шалтай, шарахавшийся в сторону, чтобы не держать ее. Ее сердце, резонировавшее с басом на сцене и обгонявшее его. Лучи прожекторов. А потом вспышка и падение. Десятки рук вдруг вырвались из-под ее тела, и она полетела в пустоту. И там рядом с ней оказалась только вязаная горчичная шапка. В глазах вспыхнули желто-черные молнии, а прямо из груди вырвалось нечто мощное. Она видела, как сверкавшая паутина, исходившая от нее, наползала на вязь шапки, как ящерица, и накрывала Лизину фигурку сеткой, расчерчивая лицо, волосы, рубашку. Маша потеряла сознание. А когда очнулась, вспомнила, кто она и где, в зале горел свет, а Шалтай стоял рядом на коленях. Его джинсы порвались, голая коленка терлась о грязный пол. Он отчаянно тряс Лизу, чьи конечности безжизненно повисли, как колготки, за которые еще пару дней назад отчитывала Машу мама.
И скоро клуб «Молоко» опустел. И стало понятно, что Лиза мертва. И Маша знала, что причина этой смерти – она. А точнее, то, что пряталось у нее внутри, а сегодня выскочило наружу, чтобы послемиться в толпе шелудивых петербургских подростков.
Через два дня папа постучался к ней в комнату. Первая олимпиада в политех была засчитана. А еще Машу ждал допрос.
